Мастерская художественного перевода, где классика встречается с многообразием языков нашей страны, приглашает познакомиться с переводом повести Н. В. Гоголя «Нос» на нанайский, вепсский, ненецкий, адыгейский, карельский, башкирский, тувинский и якутский.

Относится к тунгусо-маньчжурской языковой семье. Распространён преимущественно в Хабаровском, Приморском крае и Сахалинской области. Количество носителей — около 1,5 тыс. человек. «Нос» на нанайском будет «Ӈоакса»

Что-то про нанайский может быть.

Нанайский язык

Хун биадони 25 числоду Петербургэду тэӈ иӈгэл байта очини. Поси най Иван Яковлевич Вознесенскай проспектаду би най (халани абанахани вывескадуэни, хайду ниладаохан дэрэку най бичини, гучи ниручэн: «Сэксэвэ-дэ нихэличи» — хайда аба бичин), поси най Иван Яковлевич сэнэхэни тэӈ чимаи, уйӈэхэни пэкэси эпэн пумбэни. Няӈга дилии уйси эурими, неани ичэхэни асии, даби гэбуку эктэ, тэӈ улэсии кофиява омими, голдиондиади ниэвухэни тэни пикиохан эпэмбэ.

Марта 25 числа случилось в Петербурге необыкновенно странное происшествие. Цирюльник Иван Яковлевич, живущий на Вознесенском проспекте (фамилия его утрачена, и даже на вывеске его — где изображен господин с намыленною щекою и надписью: «И кровь отворяют» — не выставлено ничего более), цирюльник Иван Яковлевич проснулся довольно рано и услышал запах горячего хлеба. Приподнявшись немного на кровати, он увидел, что супруга его, довольно почтенная дама, очень любившая пить кофий, вынимала из печи только что испеченные хлебы.

— Эйниэ ми, Прасковья Осиповна, кофиява омиасимби, — Иван Яковлевич ункини, — тэй орондоани, ми муручии, пэкэси эпэмбэ элуди дебдуи.
(Туй тами Иван Яковлевич муручихэни тэйвэ-тайва тагои, чава гэсэ тами мутэвэсини, Прасковья Осиповна эчиэ улэсиэни тамача мурумбэ). «Тэй эдэн эпэмбэ декпини; тэй-мэ минду улэлэ би — мурупсинкини аси, — эмун кофия порцияни дэрэдигуй. Тотапи эм эпэн пасивани дэрэ оячини делахани.

— Сегодня я, Прасковья Осиповна, не буду пить кофию, — сказал Иван Яковлевич, — а вместо того хочется мне съесть горячего хлебца с луком. (То есть Иван Яковлевич хотел бы и того и другого, но знал, что было совершенно невозможно требовать двух вещей разом, ибо Прасковья Осиповна очень не любила таких прихотей.) «Пусть дурак ест хлеб; мне же лучше, — подумала про себя супруга, — останется кофию лишняя порция». И бросила один хлеб на стол.

Иван Яковлевич дуруми пэйгуй тэтуэ оялани фракава тэтухэни, тотапи дэрэчи тэрэ, даосолара, дюэр элу диликамбани баргихани, ӈалачи кучэмбэ баргира, дэрэгби кэчи-кэчи тара, эпэмбэ часолохани. Дюэр пасиди эпэмбэ чалира, неани токончи ичэхэни, тотапи эрдэӈгэ бахани, хайва-ну чарак бивэ ичэхэни. Иван Яковлевич кучэнди элкэ мориколахани, гучи чумчуэнди тэмирихэни. «Тиак-тиак би, — мэнэ мэндуи ункини, — эй хай дяка бичини?»

Иван Яковлевич для приличия надел сверх рубашки фрак и, усевшись перед столом, насыпал соль, приготовил две головки луку, взял в руки нож и, сделавши значительную мину, принялся резать хлеб. Разрезавши хлеб на две половины, он поглядел в середину и, к удивлению своему, увидел что-то белевшееся. Иван Яковлевич ковырнул осторожно ножом и пощупал пальцем. «Плотное! — сказал он сам про себя, — что бы это такое было?»

Неани чумчуэмби ивурэ, тоанкини — ӈоакса!.. Иван Яковлевич ӈалаи-да тугбухэни; насалби хаочилохани, тэмирилухэни: ӈоаса, тэде бэени ӈоакса! гучи туй тами такой найӈги. Ӈэлэпсиди дэрэгби опоанкини Иван Яковлевич. Тэй ӈэлэн хайда биэси асини аяктадини.

Он засунул пальцы и вытащил — нос!.. Иван Яковлевич и руки опустил; стал протирать глаза и щупать: нос, точно нос! и еще, казалось, как будто чей-то знакомый. Ужас изобразился в лице Ивана Яковлевича. Но этот ужас был ничто против негодования, которое овладело его супругою.

— Хайду си, бэюн, ӈоаксава чалихаси? — моралохани неани аякталами. — Дялинку най, омисо най! Ми мэнэ полициячи хапсидиамби симбиэ. Гуэхэдэй най! Ми илан найла долдихамби, си бодяктава посидуи, най ӈоаксавани татайси, элэ хэтуридиэни.

— Где это ты, зверь, отрезал нос? — закричала она с гневом. — Мошенник! пьяница! Я сама на тебя донесу полиции. Разбойник какой! Вот уж я от трех человек слышала, что ты во время бритья так теребишь за носы, что еле держатся.

Иван Яковлевич элэ буми илисихани. Неани такохани, тэй коллежскай асессор Ковалев ӈоаксани. Неамбани неани средаду, воскресеньеду посичихани.

Но Иван Яковлевич был ни жив ни мертв. Он узнал, что этот нос был не чей другой, как коллежского асессора Ковалева, которого он брил каждую середу и воскресенье.

— Эдиэнэ, Прасковья Осиповна! Ми ӈоаксава лэбэди хукурэ, дёкончи нэдиэмби, тотапи ниэвудиэмби.

— Досодиам-да муручиэсимбиэ! Чалиохан ӈоаксава дёгду нэучэми ачаси!.. Си холгохан эпэн тайси! Кучэнди эуси-таоси пивэдэми мутэйси, мэнэ дебомби улэн тами мутэси одиачи, паӈно пиктэни, даби чукин най! Си няӈгисаку най, эдэн мо! Эну, хаоосида неамбани ирагу, досодиами-да мутэсимби!

— Стой, Прасковья Осиповна! Я положу его, завернувши в тряпку, в уголок; пусть там маленечко полежит, а после его вынесу.

— И слушать не хочу! Чтобы я позволила у себя в комнате лежать отрезанному носу?.. Сухарь поджаристый! Знай умеет только бритвой возить по ремню, а долга своего скоро совсем не в состоянии будет исполнять, потаскушка, негодяй! Чтобы я стала за тебя отвечать полиции?.. Ах ты, пачкун, бревно глупое! Вон его! вон! неси куда хочешь! чтобы я духу его не слыхала!

Иван Яковлевич стоял совершенно как убитый. Он думал, думал — и не знал, что подумать.

— Черт его знает, как это сделалось, — сказал он наконец, почесав рукою за ухом. — Пьян ли я вчера возвратился или нет, уж наверное сказать не могу. А по всем приметам должно быть происшествие несбыточное: ибо хлеб — дело печеное, а нос совсем не то. Ничего не разберу!..

Иван Яковлевич уюн-ну — буйки-ну илисихани. Неани муручимиэ-муручимиэ — эчиэ сарани, хайва-да муручиуривэ.

— Амба сарини, хони тэй очини, — неани уӈкини, сиан таялани хосисира, — соктон дидюхэмби-ну аба-ну уми мутэсимби. Тэй дяка-тэӈ иӈгэл дяка: эпэн — пикиохан дяка-ну, туй тами ӈоакса — гой дяка. Хайва-да отолигоасимби!..

Иван Яковлевич замолчал. Мысль о том, что полицейские отыщут у него нос и обвинят его, привела его в совершенное беспамятство. Уже ему мерещился алый воротник, красиво вышитый серебром, шпага... и он дрожал всем телом. Наконец достал он свое исподнее платье и сапоги, натащил на себя всю эту дрянь и, сопровождаемый нелегкими увещаниями Прасковьи Осиповны, завернул нос в тряпку и вышел на улицу.

Иван Яковлевич хэмэ очини. Мурун, хони полицейскайсал неандони ӈоаксава баогора, неамбани дяпагодяма — тэй мурун гоа ана опогоаӈкини. Неани сэгдиэн моӈгосокова, улэнди мэӈгунди улпиухэмбэ, шпагава… сиргулухэни. Тотапи увуй тэтуэвэ, отава тэтурэ, асии гэухэдуйвэни досодями, ӈоаксава хукурэ, боачи ниэхэни.

Он хотел его куда-нибудь подсунуть: или в тумбу под воротами, или так как-нибудь нечаянно выронить, да и повернуть в переулок. Но, на беду, ему попадался какой-нибудь знакомый человек, который начинал тотчас запросом: «Куда идешь?», или: «Кого так рано собрался брить?» — так что Иван Яковлевич никак не мог улучить минуты. В другой раз он уже совсем уронил его, но будочник еще издали указал ему алебардою, примолвив: «Подыми! вон ты что-то уронил!» И Иван Яковлевич должен был поднять нос и спрятать его в карман. Отчаяние овладело им, тем более что народ беспрестанно умножался на улице, по мере того так начали отпираться магазины и лавочки.

Неани муручихэни, хаоси-да нэгуи неамбани: тумбэ дочини-ну, тугбугуи-ну, туй муручимиэ, гой гианчи кэчэрихэни. Туй тамиа неани улэн такой найсалба ичэй тахани, неанчи мэдэлсихэчи, хаоси неани энэйни, ӈуй-вэ туй эрдэ посигои тайни, — Иван Яковлевич эм поргимба-да багои эчиэ мутэчини. Гой модан неани ӈоаксава тугбухэни, будкэду дебой най ункини: «Эуриу, си хайва-ну тугбухэси!». Туй тами Иван Яковлевич неамбани дяпагора, тэтуэчи нэгуи тахани. Неани валиахава бахани, боала найсал эгди очини, магазинсалба хэм нихэлихэчи.

Он решился идти к Исакиевскому мосту: не удастся ли как-нибудь швырнуть его в Неву?.. Но я несколько виноват, что до сих пор не сказал ничего об Иване Яковлевиче, человеке почтенном во многих отношениях.

Неани мурупсиӈкини Исакиевскай мостачини энэгуи, Нева барони ӈоаксава делагои. Ми байтакои, хони Иван Яковлевич гэбугуй бахани.

Иван Яковлевич, как всякий порядочный русский мастеровой, был пьяница страшный. И хотя каждый день брил чужие подбородки, но его собственный был у него вечно небрит. Фрак у Ивана Яковлевича (Иван Яковлевич никогда не ходил в сюртуке) был пегий; то есть он был черный, но весь в коричнево-желтых и серых яблоках; воротник лоснился, а вместо трех пуговиц висели одни только ниточки. Иван Яковлевич был большой циник, и когда коллежский асессор Ковалев обыкновенно говорил ему во время бритья: «У тебя, Иван Яковлевич, вечно воняют руки!» — то Иван Яковлевич отвечал на это вопросом: «Отчего ж бы им вонять?» — «Не знаю, братец, только воняют», — говорил коллежский асессор, и Иван Яковлевич, понюхавши табаку, мылил ему за это и на щеке, и под носом, и за ухом, и под бородою — одним словом, где только ему была охота.

Иван Яковлевич тэӈ гой-гой лочасал-качи омисо най бичини. Най сэчэхэвэни посими, неани мэнэ мэпи эчиэ посиани. Неани фракани чопал симуксэку бичини (неани хали-да сюртукэвэ эчиэ тэсчэрэ), гой-гой бойкоку, топ-топ бичини, моӈгосокони-да симуксэди топ-топ бичини, илан тохонсал орондолани купэнсэл бичичи. Иван Яковлевич найва пэбуи бичини, хали коллежскай асессор Ковалев неанчи ундидуэни: «Си ӈаласи хоӈгорсини!» — Иван Яковлевич унди бичини: «Хайми хоӈгорсини?» — «Сарасимби, анда, хайми хоӈгорсини», — коллежский асессор унди бичини. Иван Яковлевич-тани, дамахива пуӈгичирэ ниладахани неани дэрэгбэни, ӈоакса пэйгиэлэни, сиан хамиалани, бодяктавани, хайду-дэ хэм, хайду чихалайни.

Этот почтенный гражданин находился уже на Исакиевском мосту. Он прежде всего осмотрелся; потом нагнулся на перила, будто бы посмотреть под мост: много ли рыбы бегает, и швырнул потихоньку тряпку с носом. Он почувствовал, как будто бы с него разом свалилось десять пуд; Иван Яковлевич даже усмехнулся. Вместо того чтобы идти брить чиновничьи подбородки, он отправился в заведение с надписью «Кушанье и чай» спросить стакан пуншу, как вдруг заметил в конце моста квартального надзирателя благородной наружности, с широкими бакенбардами, в треугольной шляпе, со шпагою. Он обмер; а между тем квартальный кивал ему пальцем и говорил:

Тэй гэбуку най Исакиевскай мостачиа исохани. Неани ичэк тара, гучи пэйси ичэк тахани, согдата эгди-ну сомойни, тотапи лэбэди хукухэн ӈоаксава пэйси делахани. Дони хэ энэхэни, тэӈ хуйгэ дело тухэни-мэт; Иван Яковлевич иниэмуэк тахани. Най бодяктани поси аӈгалани, неани энэлухэни эм дё барони, хайду ниручэн «Диэпури, гучи чаи» мэдэсигуи пуншэвэ омигои. Энэмиэ неани ичэхэни квартальнай надзирательба, улэн тэтуэку, дарами бодяктаку, илан дувэку апунку, шпагаку. Неани хаям энэхэни, квартальнай-тани чумчуэнди хэрсихэни неамбани:

— А подойди сюда, любезный!
Иван Яковлевич, зная форму, снял издали еще картуз и, подошедши проворно, сказал:
— Желаю здравия вашему благородию!
— Нет, нет, братец, не благородию; скажи-ка, что ты там делал, стоя на мосту?
— Ей-Богу, сударь, ходил брить, да посмотрел только, шибко ли река идет.
— Врешь, врешь! Этим не отделаешься. Изволь-ка отвечать!
— Я вашу милость два раза в неделю, или даже три, готов брить без всякого прекословия, — отвечал Иван Яковлевич.
— Нет, приятель, это пустяки! Меня три цирюльника бреют, да еще и за большую честь почитают. А вот изволь-ка рассказать, что ты там делал?

— Эуси дидю, улэн най!
Иван Яковлевич, дяӈгиамба улэн сами, апомби ачохани, лаӈ дидэ, ункини:
— Аяканди бису, суэ благородиясу!
— Благородия биэси, си хайва мостаду тахаси?
— Ми найсалба посихамби, тотапи мостачи ичэӈдэхэмби, хони они хэейни.
— Дялиндиси, дялиндиси! Дялими мутэсиси! Унду бала!
— Ми дюэр модан, аба, илан модан симбиэ посидиамби, хайва-да тами, — ункини Иван Яковлевич.
— Аба, бари, эй хайда биэси! Мимбиэ илан поси най посичи, туй тами мимбиэ гэбулэми. Си-тэни гусэрэу, хайва таду тахаси?

Иван Яковлевич побледнел... Но здесь происшествие совершенно закрывается туманом, и что далее произошло, решительно ничего не известно.

Иван Яковлевич киам очини... Эйду бичин дяка тамняди дасикпини, хони тотапи очини, хайва-да саваси.

— Где это ты, зверь, отрезал нос? — закричала она с гневом.

— Хайду си, бэюн, нгоасава чалихаси? —моралохани неани аякталами.

I

Вепсский язык относится к финно-угорской ветви уральской языковой семьи. Носители этого древнего языка проживают в основном на северо-западе России — в Республике Карелия, Ленинградской и Вологодской областях. Численность носителей — около 4 тысяч человек. «Нос» на вепсском будет «Nenä».

Что-то про нанайский может быть.

Вепсский язык

Kollegijan Koval’ov-asessor heraštui aigahk i tegi hulil’ «brrr…» — kulundan. Hän kaiken tehli muga, konz herašteli, hot’ iče ij voind tuwkuida, mikš. Koval’ov vedadihe, käski toda ičeleze stolalpei penen zirklon. Hän tahtoi kacuhtada čustäkho, mitte eglei libui hänen nenha. Hän jalos čududelihe kactes, sikš miše hänen nenan sijäs oli tazo taho. Pöl’gästunu Koval’ov käski toda vet i pesti sil’mad pühkiruzul - ka, ijle nenad! Hän mujaškanzi kädel, miše tedišteda: ij-k hän oli uniš? Näguse, ij magada. Kollegijan Koval’ov-asessor hüpähti magaduzsijalpei rehktes: ijle nenad!.. Hän käski kerdalaz toda sobid’ i ajoi sid’-žo ober-policmeisterannost.

Коллежский асессор Ковалев проснулся довольно рано и сделал губами: «брр...» — что всегда он делал, когда просыпался, хотя сам не мог растолковать, по какой причине. Ковалев потянулся, приказал себе подать небольшое стоявшее на столе зеркало. Он хотел взглянуть на прыщик, который вчерашнего вечера вскочил у него на носу; но, к величайшему изумлению, увидел, что у него вместо носа совершенно гладкое место! Испугавшись, Ковалев велел подать воды и протер полотенцем глаза: точно, нет носа! Он начал щупать рукою, чтобы узнать: не спит ли он? кажется, не спит. Коллежский асессор Ковалев вскочил с кровати, встряхнулся: нет носа!.. Он велел тотчас подать себе одеться и полетел прямо к обер-полицмейстеру.

No sidä keskes tariž sanuda midä-ni Koval’ovha polin, miše lugij voiži nähtä mittušt sortad oli nece kollegijan asessor. Kollegijan asessorid, kudambad sadas necen arvon tedoattestatoiten turvil’, ijsa rindatada kollegijan asessoridenke, kudambad oliba Kavkazaspei. Molembad nened sortad oma suwsem erazvuiččed. Openuded kollegijan asessorad... No Venäma om mugoi čudoma, miše ku sanud ühtes kollegijan asessoras, ka kaik kollegijan asessorad, Rigaspei Kamčatkahasei, kerdalaz ottas ičeze päle. Necidä voiži sanuda kaikihe arvoihe. Kovalev oli kavkazaspei. Hän kaks’ vot oli vaiše neciš arvos, i sikš ij voiži unohtada se i minutaks-ki. I miše ližata ičheze hüväd sugud i vedadust, hän ni-konz ij kucund ičtaze kollegijan asessoraks, no kaika majoraks. «Kundle, hüvä, — saneli hän tobjimalaz vastha putujale akaižele, kudamb möskeli maniškoid, — sä tule minun pert’he; minun fater om Sadun irdal; küzü vaiše: täs-ik eläb Koval’ov-major? — sinij kaikutte ozutab». Ku hän vasttab mittušt-ni čomad nešt, ka andoi hänele ližaks pijtkäskön: «Küzu, hengoihud, Koval’ov-majoran fateras». Sikš mij kucuškandemei edelez necidä kollegijan asessorad majoraks.

Но между тем необходимо сказать что-нибудь о Ковалеве, чтобы читатель мог видеть, какого рода был этот коллежский асессор. Коллежских асессоров, которые получают это звание с помощию ученых аттестатов, никак нельзя сравнивать с теми коллежскими асессорами, которые делались на Кавказе. Это два совершенно особенные рода. Ученые коллежские асессоры... Но Россия такая чудная земля, что если скажешь об одном коллежском асессоре, то все коллежские асессоры, от Риги до Камчатки, непременно примут на свой счет. То же разумей и о всех званиях и чинах. Ковалев был кавказский коллежский асессор. Он два года только еще состоял в этом звании и потому ни на минуту не мог его позабыть; а чтобы более придать себе благородства и веса, он никогда не называл себя коллежским асессором, но всегда майором. «Послушай, голубушка, — говорил он обыкновенно, встретивши на улице бабу, продававшую манишки, — ты приходи ко мне на дом; квартира моя в Садовой; спроси только: здесь ли живет майор Ковалев? — тебе всякий покажет». Если же встречал какую-нибудь смазливенькую, то давал ей сверх того секретное приказание, прибавляя: «Ты спроси, душенька, квартиру майора Ковалева». По этому-то самому и мы будем вперед этого коллежского асессора называть майором.

Koval’ov-major navedi guleida kaikuččel pejal Nevskijad prospektadme. Hänel maniškan sebä oli kaika jalos puhtas da trahmaldüd. Hänel oli ningomad bakenbardad, kudambid’ om vuw gubernijan manmäričijoil, arhitektoril da polk-lekaril, mugažo policijanmehil-ki i kaikil mehil, kudambil om turpteižid da käbedoid rožapolid, ked jalos hüvin vätäs bostonha: nened bakenbardad vedasoiš rožapolen keskiči i suwsem nenahasei. Koval’ov-major pidi sor’musid serdolikaspei suguznamoidenke da vuw ningomid, miččihe oli lijkatud: kuwmanz’pei, nellänz’pei, ezmäžnarg i m.t. Koval’ov-major tuli Piterhe azjoid, miše ectä ičeze arvole sättujid tahoižid: ku oza lankteb, ka vice-gubernatoran radnikud, vai egzekutoran miččes-se sures departamentas. Koval’ov-major ij olend naindan vasthapei, no vaiše siloi, ku nevestanke anttas kaks’ sadad tuhad kapitalad mödjeižid. Sikš lugij voib nügüde iče el’geta, mitte oli necen majoran olend, konz hän nägišti čoman da armhan nenan sijas tazon da siledan tahon.

Майор Ковалев имел обыкновение каждый день прохаживаться по Невскому проспекту. Воротничок его манишки был всегда чрезвычайно чист и накрахмален. Бакенбарды у него были такого рода, какие и теперь еще можно видеть у губернских и уездных землемеров, у архитекторов и полковых докторов, также у отправляющих разные полицейские обязанности и вообще у всех тех мужей, которые имеют полные, румяные щеки и очень хорошо играют в бостон: эти бакенбарды идут по самой средине щеки и прямехонько доходят до носа. Майор Ковалев носил множество печаток сердоликовых и с гербами, и таких, на которых было вырезано: середа, четверг, понедельник и проч. Майор Ковалев приехал в Петербург по надобности, а именно искать приличного своему званию места: если удастся, то вице-губернаторского, а не то — экзекуторского в каком-нибудь видном департаменте. Майор Ковалев был не прочь и жениться, но только в таком случае, когда за невестою случится двести тысяч капиталу. И потому читатель теперь может судить сам, каково было положение этого майора, когда он увидел вместо довольно недурного и умеренного носа преглупое, ровное и гладкое место.

Ozatomudeks, ni-üht izvoššikad ijlend irdal, i hänele tegihe jougei mända. Hän kärouzihe ičeze vihmsobha i katoi nosovikal rožan, aniku sigäpei veri joksi. «Načein’ nece om kut-ni nähnus minij: en usko, miše nena voiži kadoda ninga», — dumei hän i tuli konditerloukha, miše kactmahas zirkloho. Ozaks, konditerloukas ij ni-keda olend; loukpriheižed pühkiba lavad i panliba stuwkud sijidme; erased unekahiden sil’midenke toiba kandlimil hulid pirgeižid; stolil da stulkuil oli kofel valatud egleižid lehtesid. «Nu, Jumalale spasib, ni-keda ijle, — sanui hän, — sid’ voib kacta». Hän läheni zirklonnost argašti i kacuhti. «Must mec tedab vaiše, mitte uraduz om! — sanui hän sül’ktes. — Oliži midä hot’ nenan sijas, a se ijle ni-midä!..»

Как на беду, ни один извозчик не показывался на улице, и он должен был идти пешком, закутавшись в свой плащ и закрывши платком лицо, показывая вид, как будто у него шла кровь. «Но авось-либо мне так представилось: не может быть, чтобы нос пропал сдуру», — подумал он и зашел в кондитерскую нарочно с тем, чтобы посмотреться в зеркало. К счастию, в кондитерской никого не было; мальчишки мели комнаты и расставляли стулья; некоторые с сонными глазами выносили на подносах горячие пирожки; на столах и стульях валялись залитые кофием вчерашние газеты. «Ну, слава Богу, никого нет, — произнес он, — теперь можно поглядеть». Он робко подошел к зеркалу и взглянул. «Черт знает что, какая дрянь! — произнес он, плюнувши. — Хотя бы уже что-нибудь было вместо носа, а то ничего!..»

Händast mel’paha oti; hulad purdes hän läksi konditerloukaspei i reši mända ni-kenehe kacmata da muhuita; hän ni-konz ij tege muga. Ühtnägoi hän sijžutihez kuti sijbaz ühten pertin uksenno; hän nägi ičeze sil’mil tundmatont: uksenno sijžutihez karet; sen uks’ aveižihez, i sigäpei läksi kovertes ižand mundiras i joksi ülähäks porhidme. Varukulu oti Koval’ovad, konz hän tundišti ižandas ičeze nenan! Necidä nähtud kaik kukerzui hänen sil’miš, hän odva voiži sijšta. No hän reši üks-se varastada ižandan pördundad; iče hän säreiži kuti hädas. Päliči kahtes minutas ižand läksi. Hän oli kuwdal čomitadud mundiras püštsebänke; hänen päl oli štanad zamšaspei; bokas ripui špag. Plümažakast šläpad mödhe voiži el’geta, miše ižand oli statskijan nevojan rangas. Kaikedme nägui, miše hän ajoi kuna-ni vizitoidenke. Hän kacuhtab molembihe polihe, kirgui kučerale: «To karet!» — ištuihe karetha da ajoi poiš.

С досадою закусив губы, вышел он из кондитерской и решился, против своего обыкновения, не глядеть ни на кого и никому не улыбаться. Вдруг он стал как вкопанный у дверей одного дома; в глазах его произошло явление неизъяснимое: перед подъездом остановилась карета; дверцы отворились; выпрыгнул, согнувшись, господин в мундире и побежал вверх по лестнице. Каков же был ужас и вместе изумление Ковалева, когда он узнал, что это был собственный его нос! При этом необыкновенном зрелище, казалось ему, все переворотилось у него в глазах; он чувствовал, что едва мог стоять; но решился во что бы то ни стало ожидать его возвращения в карету, весь дрожа, как в лихорадке. Чрез две минуты нос действительно вышел. Он был в мундире, шитом золотом, с большим стоячим воротником; на нем были замшевые панталоны; при боку шпага. По шляпе с плюмажем можно было заключить, что он считался в ранге статского советника. По всему заметно было, что он ехал куда-нибудь с визитом. Он поглядел на обе стороны, закричал кучеру: «Подавай!» — сел и уехал.

II

Относится к северной группе самодийской ветви уральской языковой семьи. На нём говорят около 22 тысяч человек, проживающих преимущественно на севере России — в Ненецком и Ямало-Ненецком автономных округах, Таймырском районе Красноярского края и в северных районах Республики Коми и Архангельской области. «Нос» по-ненецки будет «Пыя».

Что-то про нанайский может быть.

Ненецкий язык

Ковалёвкуи҆ ӈулиˮ идя вома. Пыда нида хамедамбюˮ, ханзерˮ тикы серˮ хадкэвы. Ханзерˮ тарем҆ ӈа, ненэсянда, тей сяд҆ нина перевы пыя, ӈэдалёрць, ядерць ехерана — ембдё ядэрӈа! Пыда карета҆ пумна сюрмбыˮ, тикавна ябханда, хэвувнанда мимы, Казанский собор҆ хэван҆ нултада.

Бедный Ковалев чуть не сошел с ума. Он не знал, как и подумать о таком странном происшествии. Как же можно, в самом деле, чтобы нос, который еще вчера был у него на лице, не мог ездить и ходить, — был в мундире! Он побежал за каретою, которая, к счастию, проехала недалеко и остановилась перед Казанским собором.

Ковалёв соборняю҆ парома, сядодо҆ юйдёдаˮ, сэвридо҆ ялкадартаˮ маӈгутортаˮ пухуциˮ, ӈавхы писядевыта помна сыӈайˮ, хэхэмят҆ тю. Хэхэн҆ туётаˮ хэхэмяд҆ мюня тянёˮ ӈэвыˮ; пыдо҆ малмбой҆ нёны҆ хэврихина нувыˮ. Ковалёв҆ ида та҆ пирувна вэвась, хынумба ныхыхартада юӈгусь, сэвханата ниры маниевы ерврим҆ пюрӈась харад҆ ёӈгˮана. Лакри҆ тикамда хэвнякуна нунаханда манэӈада. Пыя҆ сята ӈарка икдата тяха҆ сюрпида, сяканда сырпˮ сацьри хынумбадараха.

Он поспешил в собор, пробрался сквозь ряд нищих старух с завязанными лицами и двумя отверстиями для глаз, над которыми он прежде так смеялся, и вошел в церковь. Молельщиков внутри церкви было немного; они все стояли только при входе в двери. Ковалев чувствовал себя в таком расстроенном состоянии, что никак не в силах был молиться, и искал глазами этого господина по всем углам. Наконец увидел его стоявшего в стороне. Нос спрятал совершенно лицо свое в большой стоячий воротник и с выражением величайшей набожности молился.

«Ханзерˮ хэвханда тэвӈгувˮ? — Ковалёв҆ идя ядэрӈа. — Ӈарханда мирбявнанда, панэда, савада, маниебни҆, статский советник ӈэвондо. Нив хамедамбюˮ, ханзерˮ ӈэбˮ сава!»
Пыда нянда хэвхад ходосомба пэйˮ; Пыя хынумбавамда ӈоб҆ нидя нултамбюˮ, тэри туесумби.
— Еванзада ервэй… — Ковалёв мансеты, пыхыдамда саць мэйрахая, — еванзада ервэ…
— Ӈамгэн҆ харвасан? — Пыя вахалъй, хацяˮ сюрхалкъя.
— Мань пусамбидм҆, еванзада ервэ… мань ихинани҆… пыдар харт ямд теневабат таранёˮ. Лакри҆ мань сит ходм҆, тад ханяна мэн? — хэхэ҆мякна. Тарем҆ таслабˮ…
— Нявэˮ, мань хамеда ямав, теда҆ пыдар ӈавэд лаха҆рюун… Савовна вадекарт…
«Ханзерˮ нянда вадетавдиˮ?» — Ковалёв҆ идя ядэрӈа, индта нэкалкая, лахана пэйˮ:

«Как подойти к нему? — думал Ковалев. — По всему, по мундиру, по шляпе видно, что он статский советник. Черт его знает, как это сделать!»
Он начал около него покашливать; но нос ни на минуту не оставлял набожного своего положения и отвешивал поклоны.
— Милостивый государь... — сказал Ковалев, внутренно принуждая себя ободриться, — милостивый государь...
— Что вам угодно? — отвечал нос, оборотившись.
— Мне странно, милостивый государь... мне кажется... вы должны знать свое место. И вдруг я вас нахожу, и где же? — в церкви. Согласитесь...
— Извините меня, я не могу взять в толк, о чем вы изволите говорить... Объяснитесь...
«Как мне ему объяснить?» — подумал Ковалев и, собравшись с духом, начал:

— Ханя, мань… ӈабцаквани҆, майорадм. Мань нянани҆ пыясиˮ ядэрць, таслахаркарт, вэваркаянёˮ. Хибяриˮ мирдатна нем҆ ӈэвыӈэбни҆, Воскресенский пулнина хобасялмдевы апельсин мирдапдадм҆, тикахавахана пыясяяидамзь; тикахана тырам҆ нямӈгудма… тикахад хибяриˮ мякˮна теневанани҆ нетэттаˮ таняма: Чехтарёва, статской советницаˮ ӈэдакы, ӈани҆ хибяˮ тарцяˮ…Пыдар ир ядэркарӈая… мань ехерадм, еванзада ервэ. (тикыˮ яхаˮна Ковалёв҆ майор҆ марцьрида масабтамби). Таслахарта… тикы серт҆ мысымана сырапˮ… пыдар нявнярав҆ хамедамбюˮ…

— Конечно, я... впрочем, я майор. Мне ходить без носа, согласитесь, это неприлично. Какой-нибудь торговке, которая продает на Воскресенском мосту очищенные апельсины, можно сидеть без носа; но, имея в виду получить... притом будучи во многих домах знаком с дамами: Чехтарева, статская советница, и другие... Вы посудите сами... я не знаю, милостивый государь. (При этом майор Ковалев пожал плечами.) Извините... если на это смотреть сообразно с правилами долга и чести... вы сами можете понять...

— Ӈамгэхэртм҆ хамеда ямадм҆, — Пыяр ма. — Янда сер҆ хэта вэва ӈэдакы.
— Еванзада ерв… — Ковалёв ма хацяˮ ваˮнебтёрка, — мань ехерадм҆, ханзерˮ вадид хамедаӈгун… Тюку серˮ, таслабˮ, ненаˮ сававна ӈадинёˮ… Пыдар ханзерˮ харвасан… Пыдар-ти мань харниˮ пыяминёˮ!
Пыя майоран҆ сылыˮ, нирцьеда нензямдадарев҆ хаяˮ.
— Пыдар сиякабтёбатав҆, еванзада ервэ. Мань харни҆ хибядм҆. Мани҆ поӈгнани҆ ӈамгэхэрт серми҆ юӈго таранёˮ. Мэта ембдирканд сисьемната маниебни҆, пыдар ӈани҆ серо тасламбдархананёˮ.
Тарем҆ маномахаданда, Пыя хэвня҆ сядолыˮ, хынумба ӈани҆ пэйˮ.

— Ничего решительно не понимаю, — отвечал нос. — Изъяснитесь удовлетворительнее.
— Милостивый государь... — сказал Ковалев с чувством собственного достоинства, — я не знаю, как понимать слова ваши... Здесь все дело, кажется, совершенно очевидно... Или вы хотите... Ведь вы мой собственный нос!
Нос посмотрел на майора, и брови его несколько нахмурились.
— Вы ошибаетесь, милостивый государь. Я сам по себе. Притом между нами не может быть никаких тесных отношений. Судя по пуговицам вашего вицмундира, вы должны служить по другому ведомству.
Сказавши это, нос отвернулся и продолжал молиться.

Ковалёв тэринда пусамби, ехера: екар ханзерˮ ӈэӈгу, екар ӈамгэвна идя ядэрта. Тикарихина не҆ имбытад҆ паноˮ сесрём҆ намда; ӈармэрка не ӈарханда имбыˮтата лисортана тикавна то, нянанда ябтакоця, сэрˮ имбыˮтадотанако, мирбянда сер҆ тюйненако, педраха сибяцяко саватанако не. Тикаха҆ пуд ямб ёря муноциетана, юдмян икдадотана хибя нулъйˮ, сяранда ӈэсям҆ няӈгарӈа.

Ковалев совершенно смешался, не зная, что делать и что даже подумать. В это время послышался приятный шум дамского платья; подошла пожилая дама, вся убранная кружевами, и с нею тоненькая, в белом платье, очень мило рисовавшемся на ее стройной талии, в палевой шляпке, легкой, как пирожное. За ними остановился и открыл табакерку высокий гайдук с большими бакенбардами и целой дюжиной воротников.

Ковалев тикы҆ няку҆ нензхалъйˮ, сяберкананда ӈэда тохоцида ӈадимде, солотэй иняхана ӈыдёда есида салмра, сидˮ нямна писицёмба, ябтако некоця҆ няю҆ сысумби. Тикарӈоˮ нарэй ӈадимы҆ ӈамдэдакодарев҆, ӈэвакоцяда манзара, яберена ябтако нянзьда ӈудатаркта ӈудакоцямда нямбаханда туёць илсяты. Ковалев҆ сята тамнахаиˮ ванебтё латма: не҆ сава҆ ӈылад яберена сюртяв няӈумда, ӈодь҆ нярмодана падунда пелям҆ манэкава. Лакри҆ пуня҆ санэйˮ, паранадрев҆. Пыда теньзебтеда, пыянда ӈэсьӈгана ӈамгэхэртада юӈгосиˮ, сэвхатта хайлада хамдумаˮ. Пуня҆ сюрхалъйˮ, ниры лаханако нямы ембдёда ервханда, маман҆ харвилыˮ: пыда сияк, пакос ненэць҆, хумбасиˮ статский советникˮӈэ ембмыˮ, хибяхарт ниӈаˮ, тикы мань пыяридм҆… Пыяда мале тикахана юӈговэрха; мале нэкалмэда ханяхав҆, ӈани хибярихита мядоманзь хэвакы.

Ковалев подступил поближе, высунул батистовый воротничок манишки, поправил висевшие на золотой цепочке свои печатки и, улыбаясь по сторонам, обратил внимание на легонькую даму, которая, как весенний цветочек, слегка наклонялась и подносила ко лбу свою беленькую ручку с полупрозрачными пальцами. Улыбка на лице Ковалева раздвинулась еще далее, когда он увидел из-под шляпки ее кругленький, яркой белизны подбородок и часть щеки, осененной цветом первой весенней розы. Но вдруг он отскочил, как будто бы обжегшись. Он вспомнил, что у него вместо носа совершенно нет ничего, и слезы выдавились из глаз его. Он оборотился с тем, чтобы напрямик сказать господину в мундире, что он только прикинулся статским советником, что он плут и подлец и что он больше ничего, как только его собственный нос... Но носа уже не было; он успел ускакать, вероятно опять к кому-нибудь с визитом.

Это повергло Ковалева в отчаяние. Он пошел назад и остановился с минуту под колоннадою, тщательно смотря во все стороны, не попадется ли где нос. Он очень хорошо помнил, что шляпа на нем была с плюмажем и мундир с золотым шитьем; но шинель не заметил, ни цвета его кареты, ни лошадей, ни даже того, был ли у него сзади какой-нибудь лакей и в какой ливрее. Притом карет неслось такое множество взад и вперед и с такою быстротою, что трудно было даже приметить; но если бы и приметил он какую-нибудь из них, то не имел бы никаких средств остановить. День был прекрасный и солнечный. На Невском народу была тьма; дам целый цветочный водопад сыпался по всему тротуару, начиная от Полицейского до Аничкина моста. Вон и знакомый ему надворный советник идет, которого он называл подполковником, особливо ежели то случалось при посторонних. Вон и Ярыгин, столоначальник в сенате, большой приятель, который вечно в бостоне обремизивался, когда играл восемь. Вон и другой майор, получивший на Кавказе асессорство, махает рукой, чтобы шел к нему...

Ковалёв тикахад сертамда хось яма. Пыда пуня҆ хаяˮ, лакамбой҆ харад҆ нусь пиˮ ӈыл҆ нулъйˮ, ӈулиˮ савовна сидянямна сысумби, пыямда масиˮ манэта. Тикахавамда савовна тенеда, пыянда педряв савада нув҆ сармик҆ таркана падтавысь, мэта ембдирта солотэхэна сэдормысь; хурка тэнз панэнда ӈэвам҆, ӈэдалё каретанда хурка҆ ӈэвам҆, хабтеенда, екар сита ӈэдалелтамбданда танявам҆, тикында ембдяро – нида тенеˮ. Тикахаданда ӈодˮ ӈэдалёрць каретаˮ ӈоканёˮ, паромба нерня҆, пуня҆ миндяˮ, манэсанахартˮ ниӈаˮ. Манэкартвы ӈэбта – нулта тикы нидась пиратˮ. Нумгвада саць савась, хаерць. Невской проспектхана ненэць҆ ӈокаць; неˮ ӈамдэтарев҆ итрев҆ хамдавэрхаˮ пэ пул҆ ни҆, Полицейской пулхад Аничкин҆ пул҆ ӈэсонд҆. Тад сырӈа: теневана надворный советникда миӈа, подполковникӈэ ханяӈэхэна сюри ненэциеˮ мальӈгана нюмдебавэда. Тикахад Ярыгин, сенат҆ толь҆ерв, ӈарка няда, хосарпату҆ ӈобкад хаӈгана сидтетӈэ сянакобто҆. Тад ӈани҆ майор, Кавказхана манзрани тэрабада, ӈудамда лабпи, нямда танякуд хаӈада…

Относится к мордовской группе финно-угорской ветви уральской языковой семьи. На нём говорит около 2 тыс. человек, проживающих в основном на западе Республики Мордовия, а также в Пензенской, Самарской, Оренбургской, Нижегородской, Рязанской и Саратовской областях, в Башкортостане и Татарстане. По-мокшански «Нос» — «Шалхка».

Что-то про нанайский может быть.

Мокшанский язык

— Шайтанц сяволензе! — мярьгсь Ковалев. — Эй, уски, ускомак видеста обер-полицмейстерты!
Ковалев озась тёждя крандаскяти и аньцек ювадкшнесь ускити: «Валяй сембе ивановскяйти!»
— Обер-полицмейстерсь вастсонза? — пешкодс сон сувамок кудынголи.
— Коданга аф, — отвецясь привратниксь, — аньцек тусь.
— Ва те на!
—Да, — поладозе привратниксь, — сон и аф кунара, но тусь. Минутаняда инголи салеть, то, калмоча, и сатолить кудса.
Ковалев, апак урядак кядьруцянанц шаманц эзда, озась ускити и пешкодсь шапама вайгяльхть:
— Ардт!
— Ков? — кизефтезе ускись.
— Ардт видеста!
— Кода видеста? Тяса шаркс: виде ширити или кержити?

— А, черт возьми!— сказал Ковалев. — Эй, извозчик, вези прямо к обер-полицмейстеру!
Ковалев сел в дрожки и только покрикивал извозчику: «Валяй во всю ивановскую!»
— У себя обер-полицмейстер? — вскричал он, зашедши в сени.
— Никак нет, — отвечал привратник, — только что уехал.
— Вот тебе раз!
— Да, — прибавил привратник, — оно и не так давно, но уехал. Минуточкой бы пришли раньше, то, может, застали бы дома.
Ковалев, не отнимая платка от лица, сел на извозчика и закричал отчаянным голосом:
— Пошел!
— Куда? — сказал извозчик.
— Пошел прямо!
— Как прямо? тут поворот: направо или налево?

Тя кизефкссь опамфтозе Ковалевонь и кошардозе сонь тага арьсема. Сонь вастсонза эряволь васендакиге пшкядемс Благочиниянь Управав, аф сяс мес Управась сотфоль полициять мархта, а сяс мес сонь мярьгоманза сяда эряскотфтолезь тевть, а вешондемс тев начальствать эзда, коса шалхксь азозе прянц служайкс, ульсь шава тев, сяс мес шалхть каршек валонзонь эзда няевсь, што тя ломантти аш мезевок святой и сон тага васькафтоль, кода васькафтс, мзярда мярьгсь, што мзярдонга ашезь няенде мархтонза. Стане Ковалев срхкась ни мярьгомс Благочниянь Управав ардома, кода сась прязонза мяль, што тя лима-сюнось и юмаф-арафсь, кона и ингольдень васедемста прянц вятезе визьксфтома, муй ётка и тага коданга ворьгоди ошста — тяда меле сембе вишематне кармайхть улема шавот или, Шкайняй ваномак, ковонь кувалмашкат.

Этот вопрос остановил Ковалева и заставил его опять подумать. В его положении следовало ему прежде всего отнестись в Управу благочиния, не потому, что оно имело прямое отношение к полиции, но потому, что ее распоряжения могли быть гораздо быстрее, чем в других местах; искать же удовлетворения по начальству того места, при котором нос объявил себя служащим, было бы безрассудно, потому что из собственных ответов носа уже можно было видеть, что для этого человека ничего не было священного и он мог так же солгать и в этом случае, как солгал, уверяя, что он никогда не видался с ним. Итак, Ковалев уже хотел было приказать ехать в Управу благочиния, как опять пришла мысль ему, что этот плут и мошенник, который поступил уже при первой встрече таким бессовестным образом, мог опять удобно, пользуясь временем, как-нибудь улизнуть из города, — и тогда все искания будут тщетны или могут продолжиться, чего Боже сохрани, на целый месяц.

Мекбяли, бта менельсь ёнюяфтозе сонь. Сон срхкась молема видеста газетань экспедицияв и инголдазь тиемс сёрматкс марнеконь смузензонь-норавонзонь колга, штоба эрь ломанць, кие сонь васьфтсы, тяка пингть вятелезе сонь тоза или азоль латта вастащеманц колга. Сон, стане арьсемок, кошардозе ускить ардомс газетань экспедицияв и киньберьф апак лотксек калтыезе сонь клокса копорьс и мтрдсь: «Вишконяста, исьурма! Вишконяста, ёмаф-араф!» — «Эх, баяр!» — мярьгондсь ускись, шукадезе прянц и айдязе вожжаса алашанц, конань понац кувакаль кода болонкань. Крандаскясь лоткась, Ковалев кашандозь юпадсь аф оцю примамань комнатати, коса шрать ваксс озафоль шаржу чиновник ташта фракса и сельмованомаса, пейсонза сускфоль сёрмадомань толга, а сонць лувсь серень ярмакт.

Наконец, казалось, само Небо вразумило его. Он решился отнестись прямо в газетную экспедицию и заблаговременно сделать публикацию с обстоятельным описанием всех качеств, дабы всякий, встретивший его, мог в ту же минуту его представить к нему или, по крайней мере, дать знать о месте пребывания. Итак, он, решив на этом, велел извозчику ехать в газетную экспедицию и во всю дорогу не переставал его тузить кулаком в спину, приговаривая: «Скорей, подлец! скорей, мошенник!» — «Эх, барин!» — говорил извозчик, потряхивая головой и стегая вожжой свою лошадь, на которой шерсть была длинная, как на болонке. Дрожки наконец остановились, и Ковалев, запыхавшись, вбежал в небольшую приемную комнату, где седой чиновник, в старом фраке и очках, сидел за столом и, взявши в зубы перо, считал принесенные медные деньги.

— Кие тяса примай объявленият? — пешкодсь Ковалев. — А, шумбрататда!
— Сюконян, — мярьгсь шаржу чиновниксь, кеподезень аф ламос сельмонзон и нолдазень меки ярмаконь капанятнень лангс.
— Монь мялезе печатламс…
— Ожуда, эняльдян аф ламода учемс, — мярьгсь чиновниксь, путозе фкя кядьса цифрать кагодти, а кяреж кедьса шашфтозень кафта пакарнятнень счетатнень лангса.
Лакейсь галунса и манерса, кона няфтсь эрямвастонц аристократонь кудса, ащесь шрать ваксса, кирдсь кедьсонза сёрманя и арьсесь няфтемс эсь прянь вятема маштоманц.

— Кто здесь принимает объявления? — закричал Ковалев. — А, здравствуйте!
— Мое почтение, — сказал седой чиновник, поднявши на минуту глаза и опустивши их снова на разложенные кучи денег.
— Я желаю припечатать...
— Позвольте. Прошу немножко повременить, — произнес чиновник, ставя одною рукою цифру на бумаге и передвигая пальцами левой руки два очка на счетах.
Лакей с галунами и наружностию, показывавшею пребывание его в аристократическом доме, стоял возле стола, с запискою в руках, и почел приличным показать свою общежительность:

— Поверите ли, сударь, что собачонка не стоит восьми гривен, то есть я не дал бы за нее и восьми грошей; а графиня любит, ей-Богу, любит, — и вот тому, кто ее отыщет, сто рублей! Если сказать по приличию, то вот так, как мы теперь с вами, вкусы людей совсем не совместны: уж когда охотник, то держи легавую собаку или пуделя; не пожалей пятисот, тысячу дай, но зато уж чтоб была собака хорошая.

— Верондат, аф, сударь, што пиненять аш тняра питнец — кафкса гривнат, мон ба афолень макса инксонза и кафкса грошт, а графинясь кельгсы, ей-Шкайняй, кельгсы, — и вот тянди, кие мусы, сяда цалковай! Кда видеста азомс, вов тяфтане, кода минь тинь мархтонт, то ломаттнень ванфсна аф фкя лацот: кда ни охотникат, то кирдть лягавай, или пудель, тяк ужяльде вите сяттнень, тёжянь макст, но катк ни пинесь ули цебярь.

Почтенный чиновник слушал это с значительною миною и в то же время занимался сметою: сколько букв в принесенной записке. По сторонам стояло множество старух, купеческих сидельцев и дворников с записками. В одной значилось, что отпускается в услужение кучер трезвого поведения; в другой — малоподержанная коляска, вывезенная в 1814 году из Парижа; там отпускалась дворовая девка девятнадцати лет, упражнявшаяся в прачечном деле, годная и для других работ; прочные дрожки без одной рессоры; молодая горячая лошадь в серых яблоках, семнадцати лет от роду; новые, полученные из Лондона, семена репы и редиса; дача со всеми угодьями: двумя стойлами для лошадей и местом, на котором можно развести превосходный березовый или еловый сад; там же находился вызов желающих купить старые подошвы, с приглашением явиться к переторжке каждый день от восьми до трех часов утра. Комната, в которой местилось все это общество, была маленькая, и воздух в ней был чрезвычайно густ; но коллежский асессор Ковалев не мог слышать запаха, потому что закрылся платком и потому что самый нос его находился Бог знает в каких местах.

Эряфкшу чиновниксь кулхцондсь тянь срмаф шамат и тяка пингть лувсь смета: мзяра буквада сёрманеть эса. Перьфпяль ащесть лама сире бабат, купецонь эряйхть и дворникт сёрманя мархта. Фкя сёрманять эса ульсь, што ноляви добувама кучер, кятавонь обуцяса; омбоцеть эса — аф ламос кирдьф коляска, кона 1814 кизоня ускф Парижста;тоса нолдафоль стирь, кевейхксые кизоса, кона машты муськомань тевса и кондясти лия тевс; кеме крандаскя фкя рессорафтома; од вишке алаша уле тюсонь марьса сезьгемонь кизоса; одт, Лондонста сафт репсонь и редисонь видьмот; дача угодия мархта: кафта алашань стойласа и васта мархта, коса можна путомс пяк цебярь келувонь или кузонь пере; тосовок ульсь ювадькс сире подошвань рамаенди, ювадема мархта самс мима-рамама эрь шиня шабдавань кафкса частста ушедомс колма частс молемс. Комнатась, коса пульхксь тя пуромкссь, ёмланяль, кожфсь эсонза тустоль, но коллежскяй асессорсь ашезе маря шинеть, сяс мес шамац кяшфоль кядьруценяса и сяс мес сонь шалкхоц ульсь Шкайсь содасы кодама вастса.

— Милостивый государь, позвольте вас попросить... Мне очень нужно, — сказал он наконец с нетерпением.
— Сейчас, сейчас! Два рубля сорок три копейки! Сию минуту! Рубль шестьдесят четыре копейки! — говорил седовласый господин, бросая старухам и дворникам записки в глаза. — Вам что угодно? — наконец сказал он, обратившись к Ковалеву.

— Седи вакстонь государь, эняльдян… Теень пяк эряви, — мярьгсь сон аф кирдемшка.
— Ожуда, ожуда! Кафта цалковайхть ниленьгемонь колма трёшник! Тяка минутать! Цалковай кодгемонь ниле трёшник! — корхтась шаржу пря чиновниксь, ёрямок сире бабтненди и дворникненди сёрманетнеть сельмозост. —Теенть мезе эряви? — мекпяли мярьгсь сон Ковалевонди.

Относится к абхазо-адыгской (северо-западной кавказской) семье, входя в её адыгскую группу. На нём говорит около 100 тысяч человек в России, проживающих преимущественно в Республике Адыгея и Краснодарском крае. По-адыгейски «Нос» — «Пэ».

Что-то про нанайский может быть.

Адыгейский язык

— СэлъаIо…— ыIуагъ Ковалевым, — мыр е хьилагъэ е шхъухьэ зыхэлъ Iоф, джы къызнэсыгъэм къэсшIэн слъэкIырэп. Хэптхэжьынэу сызкIэлъэIурэ закъор, мы бзэджэрылъфыр къысфэзыгъотырэр икъоу згъэшIожьыщт.
— Хъунэу щытмэ плъэкъуацIэ сэгъашI.
— Хьау, сыдкIэ слъэкъуацIэ уищыкIагъ? Ар къасIо хъущтэп. Бэ нэIуасэу сиIэр: къэралыгъо упчIэжьэгъоу Чехтаревар, штаб-офицер бзылъфыгъэу Палагея Григорьевна Подточинар… КъашIакъомэ, Тхьам сыкъеухъум! Мырэущтэу птхын плъэкIыщт: коллежскэ асессор, нахь тэрэзэу къэпIон хъумэ майор чиным ит.
— А кIэзытхъужьыгъэр уиунэIутыгъа?
— Сыд унэIута? Ар ащ фэдиз хьилагъэ зыхэлъ Iофэу щытыгъэп! КIэзытхъужьыгъэр… спэ…
— Хьым! Сыдэу лъэкъоцIэ гъэшIэгъона! Мы Пэм ахъщаба пшIуитыгъугъэр?
— Пэ… тэрэзэу къыбгурыIуагъэп! Пэ, сэ спэ кIодыгъэр, зэрэхъугъэр сшIэрэп. Шэйтаныр къыздэхьащхынэу фэягъэщтын!
— Сыдэущтэу кIодыгъа? Тэрэзэу къызгурыIон слъэкIырэп.
— КъыосIон слъэкIыщтэп ар зэрэхъугъэр, ау анахь шъхьаIэр сыстатскэ упчIэжьакIу еIошъ, къалэм къыщечъыхьэ.

— Я прошу... — сказал Ковалев, — случилось мошенничество или плутовство, я до сих пор не могу никак узнать. Я прошу только припечатать, что тот, кто ко мне этого подлеца представит, получит достаточное вознаграждение.
— Позвольте узнать, как ваша фамилия?
— Нет, зачем же фамилию? Мне нельзя сказать ее. У меня много знакомых: Чехтарева, статская советница, Палагея Григорьевна Подточина, штаб-офицерша... Вдруг узнают, Боже сохрани! Вы можете просто написать: коллежский асессор, или, еще лучше, состоящий в майорском чине.
— А сбежавший был ваш дворовый человек?
— Какое дворовый человек? Это бы еще не такое большое мошенничество! Сбежал от меня... нос...
— Гм! какая странная фамилия! И на большую сумму этот господин Носов обокрал вас?
— Нос то есть... вы не то думаете! Нос, мой собственный нос пропал неизвестно куда. Черт хотел подшутить надо мною!
— Да каким же образом пропал? Я что-то не могу хорошенько понять.

— Арышъ, сыолъэIу макъэ ябгъэIунэу, лъэтемытэу уахътэ кIэкIым садэжь къагъэсынэу. Ар лъэхъомбэжъые горэу щазмэм щыбгъэбылъын плъэкIынэу щытыгъэмэ, зыми къылъэгъущтыгъэп зэрэспымытыр. Мэфэкурэ статскэ упчIэжьэгъоу Чехтаревэм дэжь сэкIо; штаб офицер бзылъфыгъэу Подточина Палагея Григорьевнам ипшъашъи дэхэ цIыкIу, ахэри синэIосэ дэгъух. Ор-орэу егупшыс, сыдэущтэу сыхъущта?.. Джы ахэм адэжь сыкIо хъущтэп.

— Да я не могу вам сказать, каким образом; но главное то, что он разъезжает теперь по городу и называет себя статским советником. И потому я вас прошу объявить, чтобы поймавший представил его немедленно ко мне в самом скорейшем времени. Вы посудите, в самом деле, как же мне быть без такой заметной части тела? Это не то, что какой-нибудь мизинный палец на ноге, которую я в сапог — и никто не увидит, если его нет. Я бываю по четвергам у статской советницы Чехтаревой; Подточина Палагея Григорьевна, штаб-офицерша, и у ней дочка очень хорошенькая, тоже очень хорошие знакомые, и вы посудите сами, как же мне теперь... Мне теперь к ним нельзя явиться.

ЫIупшIэхэр зэрэзэтырикъузагъэм къыушыхьатыгъ къэралыгъо къулыкъушIэр зэрэхэгупшысыхьагъэр.
— Хьау, ащ фэдэ мэкъэгъэIу гъэзетым къизгъэхьан слъэкIыщтэп, — къыIуагъ ащ бэрэ зиушъэфыгъэ нэуж.
— Сыдэущтэу? Сыдым пай?
— Джаущтэу. Гъэзетым IаекIэ ыцIэ раIон ылъэкIыщт, хэти ыпэ зэрэкIиIэжьыгъэр ытхынэу ригъажьэмэ… Арэу щытми, емыкIу къэбар нэпцIхэр къыхэтыутхэу аIо.
— Сыдым пае а Iофыр емыкIуа? Мыщ зи мыхъун хэлъэу слъэгъурэп.

Чиновник задумался, что означали крепко сжавшиеся его губы.
— Нет, я не могу поместить такого объявления в газетах, — сказал он наконец после долгого молчания.
— Как? отчего?
— Так. Газета может потерять репутацию. Если всякий начнет писать, что у него сбежал нос, то... И так уже говорят, что печатается много несообразностей и ложных слухов.
— Да чем же это дело несообразное? Тут, кажется, ничего нет такого.

— Ар о аущтэу къыпшIошIы. Мары блэкIыгъэ тхьамафэм джащ фэдэ хъугъэ-шIагъэ горэ тиIагъ. О укъызэрэкIуагъэм фэдэу къэралыгъыгъо къулыкъушIэ горэ къакIуи, тхылъыпIэ къытфихьыгъ, а мэкъэгъэIум итыгъэр хьэ шIуцIэ горэ кIодыгъэу, ащ тефагъэр сомитIурэ чапыч тIокIищрэ пшIыкIутфырэ.

— Это вам так кажется, что нет. А вот на прошлой неделе такой же был случай. Пришел чиновник таким же образом, как вы теперь пришли, принес записку, денег по расчету пришлось два рубля семьдесят три копейки, и все объявление состояло в том, что сбежал пудель черной шерсти. Кажется, что бы тут такое? А вышел пасквиль: пудель-то этот был казначей, не помню какого-то заведения.

— Да ведь я вам не о пуделе делаю объявление, а о собственном моем носе: стало быть, почти то же, что о самом себе.
— Нет, такого объявления я никак не могу поместить.
— Да когда у меня точно пропал нос!
— Если пропал, то это дело медика. Говорят, что есть такие люди, которые могут приставить какой угодно нос. Но, впрочем, я замечаю, что вы должны быть человек веселого нрава и любите в обществе пошутить.
— Клянусь вам, вот как Бог свят! Пожалуй, уж если до того дошло, то я покажу вам.
— Зачем беспокоиться! — продолжал чиновник, нюхая табак. — Впрочем, если не в беспокойство, — прибавил он с движением любопытства, — то желательно бы взглянуть.

— Уегупшысэмэ, сыда мыщ фэдизэу хэлъыр? Хэхъухьагъэр пцIы: а хьэ шIуцIэжъыр IофшIапIэ горэм иахъщэIыгъэу къычIэкIыгъ.
— Сэ хьэр арэп ныIа къизгъэхьанэу сызыфаер, сыпэ нахь: къызэрэхъурэмкIэ сэщ пай.
— Хьау, ащ фэдэ мэкъэгъэIу къизгъэхьан слъэкIыщтэп.
— Шъыпкъэу спэ кIодыгъи.
— КIодыгъэмэ Iазэм иIоф ар. КъызэраIорэмкIэ, щыI ащ фэдэ цIыфхэр узфаем фэдэ пэ къыппагъэуцон алъэкIынэу. Сэ сызэрэхаплъэрэмкIэ уцIыф чэфэу, сэмэркъэушIылэу ущыт.
— Тхьэ сэIо. КIо Iофыр ащ нэсыгъэмэ, сэ шъозгъэлъэгъун.
— Сыда укIэгумэкIырэр? — тутыным епэмызэ къыпидзагъ къэралыгъо къулыкъушIэм. — Ау гумэкIыгъоу щымытмэ, сыхаплъэ сшIоигъуагъ — къыхигъэхъуагъ имыIоф зэрифэу.

Коллежский асессор отнял от лица платок.
— В самом деле, чрезвычайно странно! — сказал чиновник, — место совершенно гладкое, как будто бы только что выпеченный блин. Да, до невероятности ровное!
— Ну, вы и теперь будете спорить? Вы видите сами, что нельзя не напечатать. Я вам буду особенно благодарен; и очень рад, что этот случай доставил мне удовольствие с вами познакомиться...
Майор, как видно из этого, решился на сей раз немного поподличать.

Коллежскэ асессорым IэплъэкIыжъыер ынэгу къыкIэрихыгъ.
— Шъыпкъэ дэдэмкIэ, зыфэдэ къэмыхъугъ! — къыIуагъ къэралыгъо къэрэгъулэм, – а чIыпIэр джэшъо дэд!
— Джы укъысэдэожьыщт ара? Ор-орэуи олъэгъу къимыгъахьэ зэрэмыхъущтыр. Лъэшэу сыпфэраз ыкIи сигопэ дэд мы хъугъэ-шIагъэм нэIуасэ тызэрэзэфишIыгъэр…
Майорыр мызэгъэгум тIэкIу нэпэнчъэу зекIонэу рихъухьагъ.

— Напечатать-то, конечно, дело небольшое, — сказал чиновник, — только я не предвижу в этом никакой для вас выгоды. Если уже хотите, то отдайте тому, кто имеет искусное перо, описать это как редкое произведение натуры и напечатать эту статейку в «Северной пчеле» (тут он понюхал еще раз табаку) для пользы юношества (тут он утер нос) или так, для общего любопытства.

— Къыхэуутыныр Iофыгъошхоп, — къыIуагъ къэралыгъо къулыкъушIэм, — ау мыщ уифедэ хэлъэу слъэгъурэп. Ащ фэдизэу уфаемэ ет ар дэгъоу къэлэмым фэIазэм, мыр къэттхыхьан фае зыфэдэ къэмыхъугъэ шIагъэу ыкIи «Темыр бжьэм» (мыщ дэжьым джыри зэ тутыным епэмыгъ) тхыгъэ цIыкIур къыхэутыгъэн фае, ныбжьыкIэхэм е зэкIэ зышIоигъохэм апае (ыпэ пилъэкIыкIыгъ).

Коллежский асессор был совершенно обезнадежен. Он опустил глаза в низ газеты, где было извещение о спектаклях; уже лицо его было готово улыбнуться, встретив имя актрисы, хорошенькой собою, и рука взялась за карман: есть ли при нем синяя ассигнация, потому что штаб-офицеры, по мнению Ковалева, должны сидеть в креслах, — но мысль о носе все испортила!

Сам чиновник, казалось, был тронут затруднительным положением Ковалева. Желая сколько-нибудь облегчить его горесть, он почел приличным выразить участие свое в нескольких словах:

Коллежскэ асессорыр гугъэпIэнчъэ дэдэ хъугъэ. Гъэзетым ыкIэ ынэхэр рихыхьыгъэх, спектаклэхэм афэгъэхьыгъэ къэбаргъэIухэр зэрытым дэжь, актрисэ дэхэ цIыкIум ыцIэ къызелъэгъум къэгушIонэу хьазырыгъ, ыIэ кIэджыбэм фихьыгъ тхылъыпIэ ахъщэ шхъуантIэ илъмэ. Штаб офицерхэр, — Ковалевым къызэрэшIошIрэмкIэ, — пхъэнтIэкIущахь шъабэм арысынхэу щытых, ау пэм зегупшысэм зэкIэри къызэIигъэхьагъ.

Ежь къэралыгъо къулыкъушIэм Ковалевыр зэрыт чIыпIэ къиныр зэхишIагъ. Игукъао нахь фигъэпсынкIэ шIоигъоу гущыIэ заулэкIэ хэлэжьэнэу ылъытагъ.

— Мне, право, очень прискорбно, что с вами случился такой анекдот. Не угодно ли вам понюхать табачку? это разбивает головные боли и печальные расположения; даже в отношении к геморроидам это хорошо.
Говоря это, чиновник поднес Ковалеву табакерку, довольно ловко повернув под нее крышку с портретом какой-то дамы в шляпке.
Этот неумышленный поступок вывел из терпения Ковалева.

— Сэ шъыпкъэу сыгу къео мыщ фэдэ къэбар щхэн къызэрэпщышIыгъэр. Тутын цIыкIу горэм уепэмынэу уфаеба? Ащ шъхьэ узыри, нэшхъэигъэри тырехы, кIэтIый узымкIи Iэзэгъу.
ПаIо зыщыгъ бзылъфыгъэм исурэт зытет теIубэр тутынылъэм ычIэгъ чIилъхьи, къэралыгъо къулыкъушIэр Ковалевым дэгущыIэзэ, ар фищэигъ.
Мы губзэджагъэ зыхэмылъ зекIуакIэм Ковалевыр ышъэ ригъэкIыгъ.

— Я не понимаю, как вы находите место шуткам, — сказал он с сердцем, — разве вы не видите, что у меня именно нет того, чем бы я мог понюхать? Чтоб черт побрал ваш табак! Я теперь не могу смотреть на него, и не только на скверный ваш березинский, но хоть бы вы поднесли мне самого рапе.

— Мыщ фэдэ сэмэркъэухэм чIыпIэ къазэрыщыфэбгъотырэр къызгурыIорэп, — ыгу къыдеIэу ащ къыIуагъ. — Плъэгъурэба сызэрепэмын пэ зэрэсимыIэр? Тумы ешI уитутын! Джы сеплъыжьын слъэкIыщтэп мы березинскэ мыхъатэр хэгъэкIи, цIыфмэ амылэжьырэ тутыныри къысэпхьылIагъэкIи.

Относится к тюркской группе алтайской языковой семьи. На нём говорит около 250–300 тысяч человек, проживающих преимущественно в Республике Тыва, а также компактно в Красноярском крае, Северо-Западной Монголии и Синьцзян-Уйгурском автономном районе Китая. По-тувински «Нос» — «Думчук».

Что-то про нанайский может быть.

Тувинский язык

Ханы хараадаан Ковалев ынча депкеш, солун черинден үнгеш, олаа кавының полицейжизинче чорупкан. Ук полицейжи чигирге аажок сундулуг, ынчангаш ооң бажыңының мурнуку өрээли эп-найырал ужунда янзы-бүрү садыгжыларның белекке тутканы кижи бажы хевирлиг борбак-борбак чигирлер-биле долган. Чем хайындырар хөдели таптыг-ла ол душта полицейжиниң будундан узун хончулуг сапыктарын уштуп турган; ооң селемези болгаш өске-даа дайынчы херекселдери азыгларда дем-не тайбыңы-биле астынгылаан, үш-булуңнуг түрлүг шляпазын үш харлыг оглу дем-не үвүреңнедип эгелээн. Ынчалдыр полицейжи дайынчы болгаш ыыт-шимээнниг албанының соонда, амыдыралдың чыргалаңынче киреринге белеткенип орган.

Сказавши это, он вышел, глубоко раздосадованный, из газетной экспедиции и отправился к частному приставу, чрезвычайному охотнику до сахару. На дому его вся передняя, она же и столовая, была установлена сахарными головами, которые нанесли к нему из дружбы купцы. Кухарка в это время скидала с частного пристава казенные ботфорты; шпага и все военные доспехи уже мирно развесились по углам, и грозную треугольную шляпу уже затрогивал трехлетний сынок его; и он, после боевой, бранной жизни готовился вкусить удовольствия мира.

Ол херилгилеп, каккыра каапкаш: «Эх, ийи шак иштинде таптыг удуур-дур!» деп орда, Ковалев бо кирип келген. Ынчангаш коллегия асессорунуң мырыңай-ла болбаан үеде келгенин даап бодан болур-дур. Ынчан ол каш фунт шай ийикпе шекпен-даа эккеп туткан болза, ону ындыг-ла эки хүлээп алыр турган болду бе, билбес мен. Полицейжи бүгү-ле уран кылыгларны болгаш пөс-таавы аймаан улуу-биле сонуургаар кижи; ынчалза-даа акша-төгерикти чүден артык көөр. «Ылаптыг эт бо-дур — деп, ол чугаалагылаар. — Моон дээре эт черле турбас: чиир чем дивес, хөй чер эжелевес, каяа-даа карманнап алгаш чоруп болур, ышкыныпса — бузулбас».

Ковалев вошел к нему в то время, когда он потянулся, крякнул и сказал: «Эх, славно засну два часика!» И потому можно было предвидеть, что приход коллежского асессора был совершенно не вовремя; и не знаю, хотя бы он даже принес ему в то время несколько фунтов чаю или сукна, он бы не был принят слишком радушно. Частный был большой поощритель всех искусств и мануфактурностей, но государственную ассигнацию предпочитал всему. «Это вещь, — обыкновенно говорил он, — уж нет ничего лучше этой вещи: есть не просит, места займет немного, в кармане всегда поместится, уронишь — не расшибется».

Полицейжи Ковалевту дыка соок хүлээп алгаш, дүштеки чем сөөлүнде кижи истелге кылбас, харын бичии дыштаныр кылдыр чаяаттынган (полицейжи эрте-бурунгу мерген кижилерниң дээштиг сургаалдарын база дыңнаан-дыр дээрзин коллегия асессору билип алган), анаа кижиниң думчуун кым-даа аппарбас, чүгээр иштики хеви безин чок хирезинде янзы-бүрү үен-даян черлер кезиксээр майорлар чырык черниң кырында ам-даа хөй деп чугаалаан.

Частный принял довольно сухо Ковалева и сказал, что после обеда не то время, чтобы производить следствие, что сама натура назначила, чтобы, наевшись, немного отдохнуть (из этого коллежский асессор мог видеть, что частному приставу были небезызвестны изречения древних мудрецов), что у порядочного человека не оторвут носа и что много есть на свете всяких майоров, которые не имеют даже и исподнего в приличном состоянии и таскаются по всяким непристойным местам.

Хөлүнче эвес, өдүрээнче-ле салган ышкажыл! Ковалев хөлүн эртир хомудаачал кижи дээрзин демдеглезе чогуур. Ооң бодунуң дугайын чүү-даа дишсе, ол анаа эртирип каап шыдаар, ынчалза-даа атка ийикпе дужаалга хамаарышкан чугааларны кажан-даа соора дыңнавас Ооң бодалы-биле, театрның шиилеринде обер-офицерлерге хамаарышкан сөстерни эрттирип болур, ынчалза-даа штаб-офицерлерге канчап-даа халдап болбас ужурлуг. Полицеижиниң ынчаар хүлээп алганынга бертсинми- шаан, ол бажын ойташ кылгаш, бодунуң төлептиг адын бодап, холдарын арай чада туткаш: «Силерниң ындыг хомуданчыг сөстериңер соонда, чүнү-даа немеп шыдавас-тыр мен...» дээш, үнүп чорупкан.

То есть не в бровь, а прямо в глаз! Нужно заметить, что Ковалев был чрезвычайно обидчивый человек. Он мог простить все, что ни говорили о нем самом, но никак не извинял, если это относилось к чину или званию. Он даже полагал, что в театральных пьесах можно пропускать все, что относится к обер-офицерам, но на штаб-офицеров никак не должно нападать. Прием частного так его сконфузил, что он тряхнул головою и сказал с чувством достоинства, немного расставив свои руки: «Признаюсь, после этаких обидных с вашей стороны замечаний я ничего не могу прибавить...» — и вышел.

Он приехал домой, едва слыша под собою ноги. Были уже сумерки. Печальною или чрезвычайно гадкою показалась ему квартира после всех этих неудачных исканий. Взошедши в переднюю, увидел он на кожаном запачканном диване лакея своего Ивана, который, лежа на спине, плевал в потолок и попадал довольно удачно в одно и то же место. Такое равнодушие человека взбесило его; он ударил его шляпою по лбу, примолвив: «Ты, свинья, всегда глупостями занимаешься!»

Бажыңынга будун арай боорда ууп чанып келген Мырыңай караңгы имир апарган. Бо-ла бүгү үре-түңнел чок дилээшкинниң сөөлүнде ооң чурттап турар бажыңы кударанчыг ийикпе эмин эрттир чүдек-чуттуг ышкаш сагындырган. Мурнуку өрээлче кирип ора, мылчак хирлиг алгы диван кырында бодунун чалчазы Иванны көрүп каан. Оозу ойталап алган, дээвиирже дукпуруп, чараазын чаңгыс черже элээн дээштии-биле дужуруп чыткан. Кижиниң ындыг сагыш амыр чоруу Ковалевту хорададыпкан; ол чалчазының хаваан орта шляпазы-биле каккаш: «Кезээде мелегей херек үүлгедип чоруур сен, кончуг хаван!» — деп мынчалган.

Иван вскочил вдруг с своего места и бросился со всех ног снимать с него плащ.
Вошедший в свою комнату, майор, усталый и печальный, бросился в кресла и наконец после нескольких вздохов сказал:
— Боже мой! Боже мой! За что это такое несчастие? Будь я без руки или без ноги — все бы это лучше; будь я без ушей — скверно, однако ж все сноснее; но без носа человек — черт знает что: птица не птица, гражданин не гражданин, — просто возьми да и вышвырни за окошко! И пусть бы уже на войне отрубили или на дуэли, или я сам был причиною; но ведь пропал ни за что ни про что, пропал даром, ни за грош!.. Только нет, не может быть, — прибавил он, немного подумав. — Невероятно, чтобы нос пропал; никаким образом невероятно. Это, верно, или во сне снится, или просто грезится; может быть, я как-нибудь ошибкою выпил вместо воды водку, которою вытираю после бритья себе бороду. Иван, дурак, не принял, и я, верно, хватил ее.

Иван хеп-хенертен тура халааш, кожайының тонун уштуп алган.
Өрээлинге келгеш, шагзыраан, муңгараан майор чымчак сандайга чалбаш чыдыпкан болгаш каш удаа улуг тынгылаан соонда ам-на чугааланган:
«Бурган-на бо! Бурган-на бо! Чүү мындыг хай-бачыт боор бо? Холум ийикпе будум чок болза, моон дээре болгай эртик; кулаам чок дижик, чүдек-даа бол, черле чүгээр ыйнаан; ынчаарга, аза-ла алзын, думчуу чок кижини та чүү дээр чүве: куш бе дээрге, куш эвес, кижи бе дээрге, кижи эвес; анаа-ла чиктезинден туткаш, сонгадан үндүр октаптып болур-дур! Бир эвес дайынга ийикпе дуэльге алзыпкан болзумза, азы бодум чылдагаанныг болган болзумза, чүү дээй эртик; көңгүс-ле хей черге көпеек-даа чок, халас барганы бо ышкажыл!.. Чок, ындыг чүве черле турбас» — деп бичии бодангаш, ол немээн. — «Думчук чиде бээр деп чүве турбас ужурлуг; черле канчап-даа турбас ужурлуг. Чок болза дүшке, чок болза сагышка ындыг бооп болур. Сал чүлээн сөөлүнде сегелим дурбуур водкамны суг орнунга алдап ижипкен кижи боор мен бе азы? Мелегей Иван чайлатпайн баар аразында апчы ирги мен бе?»

Чтобы действительно увериться, что он не пьян, майор ущипнул себя так больно, что сам вскрикнул. Эта боль совершенно уверила его, что он действует и живет наяву. Он потихоньку приблизился к зеркалу и сначала зажмурил глаза с тою мыслию, что авось-либо нос покажется на своем месте; но в ту же минуту отскочил назад, сказавши:
— Экой пасквильный вид!

Бодунуң эзирик эвезинге ылап бүзүрээр дээш, майор эъдин чаа шымчый каапкаш, хейде-ле боду алгырыпкан. Бодунуң одуг чурттап, шимчеп чоруурунга чогум-на ынчан кээп бузурээн. Көрүнчүкке дуюкаа чоокшулай бергеш, думчуум орнунда олурупкан чадавас деп бодап, баштай караан так шийипкен; ынчалза-даа дораан-на: «Чүү кончуг хевир-дүрзү чок чоор!» депкеш, аткаар халый берген.

Башкирский язык относится к тюркской группе алтайской языковой семьи, входя в её кыпчакскую подгруппу. На нём говорит около 1,2 миллиона человек, проживающих преимущественно в Республике Башкортостан, а также в Челябинской, Оренбургской, Тюменской, Свердловской, Курганской и Самарской областях, Пермском крае и Республике Татарстан. По-башкирски «Нос» — «Морон».

Что-то про нанайский может быть.

Башкирский язык

Бында, ысынлап та, бер нәмә лә аңлашылмай ине. Төймә йәки көмөш ҡалаҡ, сәғәт һымаҡ әйберҙәр юғалһа... Нимә бит әле?! Етмәһә, үҙ фатирында!.. Майор Ковалев, тағы ла берҙе был ваҡиғаны күҙ алдынан үткәргәс, мотлаҡ штаб-офицерша Подточина ғәйепле, тигән фекергә килде: бик ихлас үҙенең ҡыҙын димләй ине бит. Майор Ковалев ул ҡыҙ артынан үҙе лә элмәндәне ул, тик хәл етдигә китеп бармаһын, тип ҡурҡты. Штаб-офицерша ҡыҙын кейәүгә бирәм, тип тураһын әйткәс, ул, әле йәшмен, теүәл ҡырҡ икеһен тултырғансы тағы ла бер биш йыл хеҙмәт итәһем бар, тип яйлап табан ялтыратыу яғын ҡараны. Шуға ла штаб-офицерша үс алам, тип берәй сихырсы әбей яллағандыр әле, танауын бит бер нисек тә ҡырҡып алынған, тип әйтеп булмай: уға бер кем дә килмәне; цирюльник Иван Яковлевич уны шаршамбыла уҡ ҡырындырып китте, шаршамбы һәм хатта кесе йома ла уның танауы ип-имен ине — уныһын ғына яҡшы иҫләй; ҡырҡып алһалар, ауыртыу һиҙер ине, яраһы ла ҡоймаҡ өҫтө һымаҡ шыма ғына булып һәм тиҙ төҙәлмәҫ ине. Ул тегенеһе-быныһын күҙаллай башланы: штаб-офицершаны рәсми рәүештә хөкөмгә тарттырырғамы икән, әллә үҙенә барып фашларғамы? Уның уйланыуҙарын ишек ярыҡтары аша ялтлаған сатҡы бүлде: ал яҡта Иван шәм тоҡандырҙы, тимәк. Тиҙҙән шул шәмде тотоп, бар бүлмәне нурға күмеп, Иван үҙе күренде. Ковалев, был иҫәрҙең иҫе китмәһен, тип әле кисә генә танауы торған ерҙе ҡулъяулыҡ менән ҡаплаған булды.

Это было, точно, непонятно. Если бы пропала пуговица, серебряная ложка, часы или что-нибудь подобное; но пропасть, и кому же пропасть? и притом еще на собственной квартире!.. Майор Ковалев, сообразя все обстоятельства, предполагал едва ли не ближе всего к истине, что виною этого должен быть не кто другой, как штаб-офицерша Подточина, которая желала, чтобы он женился на ее дочери. Он и сам любил за нею приволокнуться, но избегал окончательной разделки. Когда же штаб-офицерша объявила ему напрямик, что она хочет выдать ее за него, он потихоньку отчалил с своими комплиментами, сказавши, что еще молод, что нужно ему прослужить лет пяток, чтобы уже ровно было сорок два года. И потому штаб-офицерша, верно из мщения, решилась его испортить и наняла для этого каких-нибудь колдовок-баб, потому что никаким образом нельзя было предположить, чтобы нос был отрезан: никто не входил к нему в комнату; цирюльник же Иван Яковлевич брил его еще в среду, а в продолжение всей среды и даже во весь четверток нос у него был цел — это он помнил и знал очень хорошо; притом была бы им чувствуема боль, и, без сомнения, рана не могла бы так скоро зажить и быть гладкою, как блин. Он строил в голове планы: звать ли штаб-офицершу формальным порядком в суд или явиться к ней самому и уличить ее. Размышления его прерваны были светом, блеснувшим сквозь все скважины дверей, который дал знать, что свеча в передней уже зажжена Иваном. Скоро показался и сам Иван, неся ее перед собою и озаряя ярко всю комнату. Первым движением Ковалева было схватить платок и закрыть то место, где вчера еще был нос, чтобы в самом деле глупый человек не зазевался, увидя у барина такую странность.

Иван үҙенең ояһына китергә лә өлгөрмәне, алғы яҡта ят тауыш ишетелде:
— Коллегия асессоры Ковалев бында йәшәйме?
— Үтегеҙ, майор Ковалев бында, — тине Ковалев, ырғып тороп, ишекте аса-аса.
Йоморо сикәле, шул сикәләре ҡырында үҫкән артыҡ һары ла, артыҡ ҡара ла булмаған сәсле, был тарихты бәйән итә башлағанда Исаакий күпере осонда торған полицейский әфәнде килеп инде.

Не успел Иван уйти в конуру свою, как послышался в передней незнакомый голос, произнесший:
— Здесь ли живет коллежский асессор Ковалев?
— Войдите. Майор Ковалев здесь, — сказал Ковалев, вскочивши поспешно и отворяя дверь.
Вошел полицейский чиновник красивой наружности, с бакенбардами не слишком светлыми и не темными, с довольно полными щеками, тот самый, который в начале повести стоял в конце Исакиевского моста.

— Вы изволили затерять нос свой?
— Так точно.
— Он теперь найден.
— Что вы говорите? — закричал майор Ковалев. Радость отняла у него язык. Он глядел в оба на стоявшего перед ним квартального, на полных губах и щеках которого ярко мелькал трепетный свет свечи. — Каким образом?

— Танауығыҙҙы Һеҙ юғалттығыҙмы?
— Тап шулай.
— Ул табылды.
— Ысынмы? — тип ҡысҡырып ебәрҙе майор Ковалев. Ҡыуанысынан хатта теле көрмәлде. Һимеҙ ирендәрендә, йоморо сикәләрендә шәмдең ялҡын теле уйнаған әфәндегә дүрт күҙ менән баҡты. — Нисек?

— Странным случаем: его перехватили почти на дороге. Он уже садился в дилижанс и хотел уехать в Ригу. И пашпорт давно был написан на имя одного чиновника. И странно то, что я сам принял его сначала за господина. Но, к счастию, были со мной очки, и я тот же час увидел, что это был нос. Ведь я близорук, и если вы станете передо мною, то я вижу только, что у вас лицо, но ни носа, ни бороды, ничего не замечу. Моя теща, то есть мать жены моей, тоже ничего не видит.

— Сәйер хәл: уны юлға сығып барған ерҙән тотоп алдыҡ: дилижансҡа ултырып, Ригаға йыйына ине. Пашпортында бер түрә исеме яҙылған. Мин уны тәүҙә үҙем берәй әфәнде икән тип уйланым. Әл дә генә күҙлегемде алғанмын, шунда уҡ уның танау икәнлеген күреп ҡалдым. Яҡындан күрмәйем бит ул мин, алдыма килеп баҫһағыҙ, йөҙөгөҙҙө генә абайлаясаҡмын, танауығыҙ ҙа, һаҡалығыҙ ҙа бөтөнләй күҙгә салынмаясаҡ. Ҡәйнәм, ҡатынымдың әсәһе инде, шулай уҡ бер нәмә лә күрмәй.

Ковалев был вне себя.
— Где же он? Где? Я сейчас побегу.
— Не беспокойтесь. Я, зная, что он вам нужен, принес его с собою. И странно то, что главный участник в этом деле есть мошенник цирюльник на Вознесенской улице, который сидит теперь на съезжей. Я давно подозревал его в пьянстве и воровстве, и еще третьего дня стащил он в одной лавочке бортище пуговиц. Нос ваш совершенно таков, как был.
При этом квартальный полез в карман и вытащил оттуда завернутый в бумажке нос.
— Так, он! — закричал Ковалев. — Точно, он! Выкушайте сегодня со мною чашечку чаю.

Ковалев сығырынан сыҡты.
— Ҡайҙа инде ул? Ҡайҙа? Мин хәҙер сығып йүгерәм бит.
— Борсолмағыҙ. Һеҙгә кәрәк икәнлеген белеп. үҙем менән алып килдем мин уны. Шуныһы сәйер: был эштә төп күҙ буяусы — ул Вознесенкая урамындағы һаҡал ҡырыусы, әле һаҡ аҫтында ултыра. Уның күптән эскесе һәм уғрылығында шигем бар ине, элеккегөн бер кибеттә төймәләр урлаған. Һеҙҙең танауығыҙ нисек бар — шулай.
Ошо һүҙҙәр менән тәртип һаҡсыһы кеҫәһенән ҡағыҙға төрөлгән танау килтереп сығарҙы.
— Шул, шул! – тип ҡысҡырып ебәрҙе Ковалев. — Ысын шул! Әйҙә минең менән бер сынаяҡ сәй эсегеҙ инде.

— Почел бы за большую приятность, но никак не могу: мне нужно заехать отсюда в смирительный дом... Очень большая поднялась дороговизна на все припасы... У меня в доме живет и теща, то есть мать моей жены, и дети; старший особенно подает большие надежды: очень умный мальчишка, но средств для воспитания совершенно нет никаких...
Ковалев догадался и, схватив со стола красную ассигнацию, сунул в руки надзирателю, который, расшаркавшись, вышел за дверь, и в ту же почти минуту Ковалев слышал уже голос его на улице, где он увещевал по зубам одного глупого мужика, наехавшего с своею телегою как раз на бульвар.

— Ҙур хөрмәткә тиңләр инем дә, бер нисек тә булмай шул: иҫәрҙәр йортона инеп сығыр кәрәк... Бар әйберҙәргә хәтәр хаҡ артты... Минең өйҙә ҡәйнәм, йәғни, ҡатынымдың әсәһе йәшәй, тағы балалар, өлкәненә бигерәк ҙур өмөт бағлайбыҙ: бик аҡыллы малай, әммә уны тәрбиәләргә бөтөнләй аҡса юҡ...
Ковалев, уның тел төбөн аңлап, өҫтәлдән ҡыҙыл ҡағыҙ аҡсаны алды ла, һаҡсының усына йомдорҙо, уныһы, ҡыштырлай-ҡыштырлай, ишектән сығып олаҡты, шул уҡ минутта урамдан арбаһы менән бульварҙы тапаған алйот ирекәйгә тондорған тауышы ишетелде.

Коллежский асессор по уходе квартального несколько минут оставался в каком-то неопределенном состоянии и едва через несколько минут пришел в возможность видеть и чувствовать: в такое беспамятство повергла его неожиданная радость. Он взял бережливо найденный нос в обе руки, сложенные горстью, и еще раз рассмотрел его внимательно.
— Так, он, точно он! — говорил майор Ковалев. — Вот и прыщик на левой стороне, вскочивший вчерашнего дня.
Майор чуть не засмеялся от радости.

Иптәш Ковалев полицейский әфәнде киткәндән һуң бер килке ваҡыт үткәс кенә күрер һәм тойор хәлгә килде: көтөлмәгән шатлыҡ шулай һушын китәрҙе уның. Табылған танауын һаҡ ҡына ике усына һалды ла, уны тағы берҙе иғтибар менән ҡарап сыҡты.
— Шул, ысын шул! — тине майор Ковалев. — Һул яғындағы кисә сыҡҡан шаҙраһына тиклем бар.
Майор ҡыуанысынан саҡ шарҡылдап көлөп ебәрмәне.

Но на свете нет ничего долговременного, а потому и радость в следующую минуту за первою уже не так жива; в третью минуту она становится еще слабее и наконец незаметно сливается с обыкновенным положением души, как на воде круг, рожденный падением камешка, наконец сливается с гладкою поверхностью. Ковалев начал размышлять и смекнул, что дело еще не кончено: нос найден, но ведь нужно же его приставить, поместить на свое место.
— А что, если он не пристанет?
При таком вопросе, сделанном самому себе, майор побледнел.

Был тормошта бер нәмә лә мәңге түгел шул, шатлығы ла минутлап һүнә бара, таш барып төшкәндән ҡапыл хасил булған түңәрәк шыма һыу өҫтөнә әүерелгәндәй, күңел ҡәҙимге торошона ҡайта. Уйлана торғас, Ковалев эш бының менән генә бөтмәгәненә төшөндө: танау табылыуын табылды ла, уны бит урынына ҡуйырға кәрәк.
— Кире йәбешмәһә?
Үҙ-үҙенә бирелгән был һорауҙан, майорҙың йөҙө ҡағыҙҙай ағарҙы.

Относится к прибалтийско-финской подгруппе финно-угорской ветви уральской языковой семьи. На нём говорит около 30 тысяч человек, из которых порядка 25 тысяч проживают в России — в основном в Республике Карелия, а также в Мурманской, Ленинградской, Новгородской и Тверской областях. По-карельски «Нос» — «Nenä».

Что-то про нанайский может быть.

Карельский язык

Ellendämättömän varavontuonnon kel häi hyppäi stolalluo, eisti lähembä zirkalon, ku ei azettua neniä viäräh. Käit hänel säristih. Varavozeh da hil’l’azeh häi azetti sen endizeh kohtah. Voi hirvei! Nenä ei tartunuh!... Häi pani sen suudu vaste, lämmitti omal hengityksel da uvvessah tartutti silieh kohtah, kudai oli kahten šokan välis; ga nenä nikui ei pyzynyh.

С чувством неизъяснимого страха бросился он к столу, придвинул зеркало, чтобы как-нибудь не поставить нос криво. Руки его дрожали. Осторожно и осмотрительно наложил он его на прежнее место. О ужас! Нос не приклеивался!.. Он поднес его ко рту, нагрел его слегка своим дыханием и опять поднес к гладкому месту, находившемуся между двух щек; но нос никаким образом не держался.

— Nu! Nukkos! Sydei, urai! sanoi häi sille. Ga nenä oli kui puuhine da pakui stolale moizen hämmästyttävän kolahtuksen kel, rounoku propku. Majoran ilmiet vedi bokkah. — Neušto se ei tartu? sanoi häi pöllästyksis. Ga min kerdua häi ei azettas sidä sen omassah kohtah, ole jo — kai oli sudre.

— Ну! ну же! полезай, дурак! — говорил он ему. Но нос был как деревянный и падал на стол с таким странным звуком, как будто бы пробка. Лицо майора судорожно скривилось. — Неужели он не прирастет? — говорил он в испуге. Но сколько раз ни подносил он его на его же собственное место, старание было по-прежнему неуспешно.

Häi kirgai Iivanan da työndi hänen douhturih, kudai eli sit samazes kois parahas fatieras bel’etuažal. Douhturi oli ravei kaččuo mies, hänel oldih kaunehet pihkankarvazet bakenbardat, hänel oli hyvä kaččuo, terveh akku. Douhturi söi huondeksin vereksii juablokkoi da pidi omassah suudu moittimattomas puhtahuos huuhtomal sidä joga huondestu läs viittytostu vajai čuasun da hivomal hambahii šotkazil viitty eri luaduu.
Douhturi tuli sil samal minuutal. Kyzyttyy, kui ammui tapahtui ozattomus, häi nosti majoru Koval’ovan levvas da näppäi suurel sormel sih samah kohtah, kus enne oli nenä, muga, ga majoran piä kikkoi tuaksepäi muga äijäl, ga häi tagaraivol iški seiniä vaste. Meedikku sanoi, ku se ole hädä da nevvojen eistiäkseh vähäzel seinäspäi, käski hänele kaldua piä enzimäi oigieh puoleh, da sit, opittajen sidä kohtua, kus enne oli nenä, sanoi: «Hm!» Sit käski hänele kaldua piä huruah puoleh da sanoi «Hm!» — da jälgimäi uvvessah näppäi suurel sormel muga, ga majoru Koval’ov riuhtai piän, kui hebo, kudual kačotah hambahii. Moizen koittehen luajittuu, meedikku lekutti piädy da sanoi:

Он кликнул Ивана и послал его за доктором, который занимал в том же самом доме лучшую квартиру в бельэтаже. Доктор этот был видный из себя мужчина, имел прекрасные смолистые бакенбарды, свежую, здоровую докторшу, ел поутру свежие яблоки и держал рот в необыкновенной чистоте, полоща его каждое утро почти три четверти часа и шлифуя зубы пятью разных родов щеточками. Доктор явился в ту же минуту. Спросивши, как давно случилось несчастие, он поднял майора Ковалева за подбородок и дал ему большим пальцем щелчка в то самое место, где прежде был нос, так что майор должен был откинуть свою голову назад с такою силою, что ударился затылком в стену. Медик сказал, что это ничего, и, посоветовавши отодвинуться немного от стены, велел ему перегнуть голову сначала на правую сторону и, пощупавши то место, где прежде был нос, сказал: «Гм!» Потом велел ему перегнуть голову на левую сторону и сказал: «Гм!» — и в заключение дал опять ему большим пальцем щелчка, так что майор Ковалев дернул головою, как конь, которому смотрят в зубы. Сделавши такую пробу, медик покачал головою и сказал:

— Нет, нельзя. Вы уж лучше так оставайтесь, потому что можно сделать еще хуже. Оно, конечно, приставить можно; я бы, пожалуй, вам сейчас приставил его; но я вас уверяю, что это для вас хуже.

— Ei, ei sua. Työ parembi muga jiägiä, sendäh ku voibi vie pahembua ruadua. Se tiettäväine, azettua järilleh voibi; minä onnuako teile nygöi sen azettazin; ga minä uskoitan teidy, se teilegi on pahembakse.

— Вот хорошо! как же мне оставаться без носа? — сказал Ковалев. — Уж хуже не может быть, как теперь. Это просто черт знает что! Куда же я с этакою пасквильностию покажуся? Я имею хорошее знакомство; вот и сегодня мне нужно быть на вечере в двух домах. Я со многими знаком: статская советница Чехтарева, Подточина — штаб-офицерша... хоть после теперешнего поступка ее я не имею с ней другого дела, как только чрез полицию. Сделайте милость, — произнес Ковалев умоляющим голосом, — нет ли средства? как-нибудь приставьте; хоть не хорошо, лишь бы только держался; я даже могу его слегка подпирать рукою в опасных случаях. Я же притом и не танцую, чтобы мог вредить каким-нибудь неосторожным движением. Все, что относится насчет благодарности за визиты, уж будьте уверены, сколько дозволят мои средства...

— Toinah vai! Kuibo minul jiäjä nenättäh? sanoi Koval’ov. —Sidä pahembua taki ei voi ni olla, migu nygöi. Se kehno tiedäy mi on! Kunnebo minä moizennu niäritettäväkse ozutammos? Minul on hyviä tuttavua; tänäpäigi minul pidäy olla illal kahtes kois. Minä monii tunnen: statskoi sovetnitsu Čehtar’ova, Podtočina — štab-ofitsieran akku… hos tämän ruavon jälles minul ei ole hänen kel nimittumii dieloloi, vai politsien kauti. Olguat moine hyvä, sanoi Koval’ov pakiten, — eigo olis rohtuo? Kuitahto azetakkua järilleh; hos ei hyvin, ga vai pyzys; minä voin pietellä sidä käil varavotilois. Minä enhäi ni tansi, ku voizin luadie pahua miltahto varuamattomal lekahtuksel. Kai, mi koskou kiitändiä kačondois, olguat varmu, mih vai täydyy eluo…

— Верите ли, — сказал доктор ни громким, ни тихим голосом, но чрезвычайно уветливым и магнетическим, — что я никогда из корысти не лечу. Это противно моим правилам и моему искусству. Правда, я беру за визиты, но единственно с тем только, чтобы не обидеть моим отказом. Конечно, я бы приставил ваш нос; но я вас уверяю честью, если уже вы не верите моему слову, что это будет гораздо хуже. Предоставьте лучше действию самой натуры. Мойте чаще холодною водою, и я вас уверяю, что вы, не имея носа, будете так же здоровы, как если бы имели его. А нос я вам советую положить в банку со спиртом или, еще лучше, влить туда две столовые ложки острой водки и подогретого уксуса, — и тогда вы можете взять за него порядочные деньги. Я даже сам возьму его, если вы только не подорожитесь.

— Uskottogo, sanoi douhturi ei raviel, eigo ni hil’l’al iänel, ga erinomah kunnivoittajal da lumovuttajal, — minä nikonzu ei lieči kareštin täh. Se ei sovi minun siändölöih da minun taidoh. Tottu, minä otan omis käyndöis, ga vaigu sendäh, ku ei abeija omal kieldävyksel. Tiettäväine, minä azettazin teijän nenän; ga minä uskoitan teidy tottu toven, ku ettohäi uskone minun sanua, se rodieu vaigu pahembi. Andakkua parembi rungal olla ičessäh. Peskiä puaksumbah vilul viel, da minä uskoitan teidy, ku työ, ilmai neniä, roittokseh moine terveh, kui se olis nenän kel. A nenän minä nevvon panna spirtubankah libo, vie parembi, on kuadua sinne kaksi suurdu luzikkua kargiedu valgiedu viinua da lämmitettyy uksussua, — da sit työ voitto ottua nenäs hyvät den’gat. Minä iče otan sen, ku lienne etto panne suurdu hindua.

— Нет, нет! ни за что не продам! — вскричал отчаянный майор Ковалев, — лучше пусть он пропадет!
— Извините! — сказал доктор, откланиваясь, — я хотел быть вам полезным... Что ж делать! По крайней мере, вы видели мое старание.
Сказавши это, доктор с благородною осанкою вышел из комнаты. Ковалев не заметил даже лица его и в глубокой бесчувственности видел только выглядывавшие из рукавов его черного фрака рукавчики белой и чистой, как снег, рубашки.
Он решился на другой же день, прежде представления жалобы, писать к штаб-офицерше, не согласится ли она без бою возвратить ему то, что следует. Письмо было такого содержания:

— Ei, ei! Nikonzu da nimis en myö! kirgai ebätoivoine majoru Koval’ov, — parembi anna se riäkähtyy!
— Andakkua andiekse! sanoi douhturi kumardujen, — tahtoin auttua… Minbo voit! Ga yksikai, työ näittö minun raden’n’an.
Sen sanottuu douhturi ylbiesti selgiä pidäjen astui pertispäi. Koval’ov ei huomannuh ni hänen ilmielöi da syväs tundemattomuos nägi vaigu, kui mustan frakan hiemualois ozutettihes valgiet da kui lumi puhtahat paijan hiemuazet.
Häi piätti tossu piän, enne žualoban kirjuttamistu, kirjuttua štab-ofitsieran akale, eigo häi suostus hyväzilleh andua järilleh sen, mi pidäy. Kirjaine oli moine:

«Милостивая государыня Александра Григорьевна!
Не могу понять странного со стороны вашей действия. Будьте уверены, что, поступая таким образом, ничего вы не выиграете и ничуть не принудите меня жениться на вашей дочери. Поверьте, что история насчет моего носа мне совершенно известна, равно как то, что в этом вы есть главные участницы, а не кто другой. Внезапное его отделение с своего места, побег и маскирование, то под видом одного чиновника, то, наконец, в собственном виде, есть больше ничего, кроме следствие волхвований, произведенных вами или теми, которые упражняются в подобных вам благородных занятиях. Я с своей стороны почитаю долгом вас предуведомить: если упоминаемый мною нос не будет сегодня же на своем месте, то я принужден буду прибегнуть к защите и покровительству законов.
Впрочем, с совершенным почтением к вам имею честь быть.
Ваш покорный слуга Платон Ковалев».

«Hyvä herratar Aleksandra Grigorjevna!
En voi ellendiä hämmästyttäviä teijän puoles teguo. Olguat varmu, ku muga ruadajen nimidä työ etto lunnasta da nikulleh etto prižmi minuu naimah teijän tyttäres. Uskokkua, ku histourii minun nenäh nähte minule oli ylen hyvin selgei, samah luaduh kui se, ku sen dielon piälimäzet viäryniekat työgi oletto, ei niken muu. Ihan vuottamatoi sen pakundu omas kohtas, pagenemine da peityndy yhten virguniekan muvvos, sit jälgimäi oman ičen muvvos, ei ole ni mi muu, vai tiedovoičendan tulos, kuduan luajitto työ libo net, ket ruatah teijän moizii tegoloi. Minä omas puoles pien vellalližuksennu ennustua: ku lienne minun mainittu nenä tänäpäi ei rodei omas kohtas, sit minul tulou kiändyö zakonoin puolistamizeh da vardoiččemizeh.
Yhtelläh, erinomah kunnivoijen teidy endizelleh
Teijän alistunnuh käskyläine
Platon Koval’ov».

Относится к тюркской языковой семье, где вместе с долганским образует обособленную северо-восточную (якутскую) группу. На нём говорит около 450 тысяч человек, проживающих преимущественно в Республике Саха (Якутия), а также в Иркутской и Магаданской областях, Красноярском и Хабаровском краях. По-якутски «Нос» — «Мурун».

Что-то про нанайский может быть.

Якутский язык

Бу быһылааннартан дьахталлары саататар дьарыктаах эдэр дьон наһаа көнньүөрэллэр, тоҕо диэтэххэ элэк гынар хаһаастара ол кэмҥэ бүтэн хаала сылдьыбыта. Аҕыйах эрэ оттомноох, боччумнаах дьон маны күүскэ сөбүлээбэттэр. Биир тойон, бу сайдыылаах үйэҕэ хайдах маннык суос-сымыйа сурахтар тарҕаныахтарын сөбүн, бырабыыталыстыба хайдах манна болҕомтотун уурбатын өйдөөбөтүн туһунан улаханнык кыыһыран туран этэр буолар. Бу тойон, арааһа, бырабыыталыстыбаны туохха барытыгар, ол иһигэр ойоҕунуун этиһиитигэр кытта, кыбытар санаалаах дьонтон биирдэстэрэ быһыылааҕа. Бу кэннэ… ол эрээри мантан инньэ быһылаан эмиэ туманынан бүрүллэр, онон туох буолбута отой да биллибэт.

Бу кэмҥэ урут хаһан да буолбатах буолбутун туһунан сурах киин куораты бүттүүнүн тилийэ көппүтэ, уонна, буоларын курдук, иҥин араас эбиилээх-сабыылаах буолбута. Сатахха дьон өйө-санаата дьиктигэ, апка-хомуһуҥҥа наһаа охтумтуо кэмэ этэ: соторутааҕыта аҕай бары магнетизм уопутунан үлүһүйэ сылдьыбыттара. Ону тэҥэ Көнүүһүнэ уулуссатыгар көрдөрбүт үҥкүүлүүр олоппосторун дьон умна илигэ. Ол иһин коллежскай ассессор мунна лоп курдук үс чааска Невскэй бэрэспиэгинэн дьаарбайарын туһунан кэпсэтэр буолбуттарыттан киһи дьиктиргиэн сатаммат. Ону көрөөрү күн аайы улуукан элбэх киһи тоҕуоруһара. Ким эрэ “мурун Юнкер лааппытыгар баар үһү” диэбитигэр, тута, Юнкер аттыгар анньыһыы-үтүһүү бөҕө буолан, полиция кытта кэлэ сылдьыбыта. Тыйаатыр аттыгар сууххай бэрэски атыылыыр биир боччумнаах баҕайы көрүҥнээх, бакенбардаах киһи, анаан-минээн бэртээхэй мас ыскаамыйаны оҥорон баран, дьону ол ыскаамыйатыгар аҕыс уон харчы манньаҕа ытыннарара.

Онтон майор Ковалев мунна Невскэй бэрэспиэгинэн буолбакка, Таврическай саадка дьаарбайар үһү диэн сурах куораты тилийэ көтөр. Онно, сурах хоту, уруккуттан сылдьар үһү, өссө Хозрев-Мирза ол эргин олорбут кэмигэр айылҕа дьикти оонньуутун соһуйа көрөр эбитэ үһү диэн буолар. Хирургия акадьыамыйатын сорох устудьуоннара онно ойоллор. Биир төрүттээх-уустаах хотун анаан-минээн саады көрөөччүгэ сурук бооччойор, оҕолоругар бу дьикти феномены көрдөрөрүгэр көрдөһөр, сатанар буоллаҕына, ыччакка иитэр-такайар быһаарыыны биэрэн туран.

Биир үтүөлээх болкуобунньук дьикти көстүүнү көрөөрү, дьиэтиттэн лаппа эрдэ тахсан, дьон быыһынан кыбылла-кыбылла, эмиэ лааппыга тиийбит; ол да буоллар, улаханнык кыһыйыан иһин, лааппы түннүгэр мурун оннугар көннөрү сиэрис саарпыгы уонна чуккутун көннөрө турар кыыһы биир бытыктаах киһи мас кэнниттэн одуулуу турар ойуутун эрэ көрбүт, — бу ойуу буоллаҕына уонтан тахса сыл биир сиргэ ыйанан турбута. «Маннык акаары уонна сымыйа сураҕынан дьону хайдах буккуйуохха сөбүй?» — диэн, тэйээт, болкуобунньук кыһыйбыт санаатын таһаарбыт.

«Суох, — диир Ковалев, суругу ааҕан баран. — Кини буруйа суох эбит. Оннук буолуон да сатаммат! Сурук буруйдаах киһи суругар маарыннаабат. — Коллежскай асессор урут хаста да силиэстийэҕэ Хапхаас уобалаһыгар ыытылла сылдьыбыт буолан, манныкка үчүгэйдик быһаарсар этэ. — Оччоҕо хайдах, туох бутуйан маннык буолла? Арай абааһы билэн эрдэҕэ!» — диир кэмниэ-кэнэҕэс, илиитин сэниэтэ суох ыһыктан баран.

Платон Кузьмич!
Эн суругуҥ миигин наһаа диэн соһутта. Аһаҕастык билиннэххэ, хайдах да Эйигиттэн итинниги күүппэтэҕим, миигин буруйа суох буруйдуо эрэ дии санаабатаҕым. Эрдэттэн этэбин, ити Эн суруккар ахтар чунуобунньуккун хаһан да дьиэбэр ыалдьыттаппаттаҕым, кистээн да, аһаҕастык да. Кырдьык, миэхэ Филипп Иванович Потачников кэлэ сылдьааччы. Кини, кырдьык, мин кыыспын ойох ылыан баҕарар этэ да, төһө да оттомноох, испэт-аһаабат уонна сүдүкээн үөрэхтээх киһитин иһин, мин киниэхэ хаһан да эрэл биэрбэтэҕим. Эн эбиитин мурун туһунан ахтаҕын. Уонна хайдах эрэ ону ханарытан, мин Эйигиттэн батынарым курдук өйдөөбүккүн быһыылаах. Оннук өйдөөбүт буоллаххына, мин онтон аһара соһуйдум, төттөрүтүн, Эн билэриҥ курдук, мин атын санаалаах этим, уонна, билигин даа, кыыспын ойох ылардыы сыбааттары ыытар түгэҥҥэр, тута сөбүлэһиэм этэ. Тоҕо диэтэххэ, мин ону урут да наһаа диэн күүскэтик баҕарааччы этим. Эрэнэ, күүтэ хаалабын, куруутун Эйиэхэ туһалыыр эрэ баҕалаах,
Александра Подточина».

Всем этим происшествиям были чрезвычайно рады все светские, необходимые посетители раутов, любившие смешить дам, у которых запас в то время совершенно истощился. Небольшая часть почтенных и благонамеренных людей была чрезвычайно недовольна. Один господин говорил с негодованием, что он не понимает, как в нынешний просвещенный век могут распространяться нелепые выдумки, и что он удивляется, как не обратит на это внимание правительство. Господин этот, как видно, принадлежал к числу тех господ, которые желали бы впутать правительство во всё, даже в свои ежедневные ссоры с женою. Вслед за этим... но здесь вновь все происшествие скрывается туманом, и что было потом, решительно неизвестно.

Орто дойдуга туох буолбата баарай. Сороҕор киһи сымыйаргыан курдук: эмискэ ол статскай советник чыыннаах айанныы сылдьыбыт уонна куоракка бачча элбэх айдааны таһаарбыт мурун, туох да буолбатаҕын курдук, бэйэтин урукку оннугар баар буола түһэр — майор Ковалев икки иэдэһин ыккардыгар. Бу муус устар ый сэттис чыыһылатыгар буолбута. Уһуктан баран алҕас сиэркилэни көрбүтэ: мурун! — илиитинэн харбаа — кырдьык мурун! «Эһиэ!» — диир Ковалев уонна чуут-чаат хоһун муостатыгар атах сыгынньах үҥкүүлүү сыһар да, киирбит Уйбаан мэһэйдиир. Ковалев суунар тээбиринин тута көрдүүр, уонна сууна туран өссө биирдэ сиэркилэҕэ көрүнэр: мурун! Сотторунан сотто туран эмиэ көрөр: мурун!

Чепуха совершенная делается на свете. Иногда вовсе нет никакого правдоподобия: вдруг тот самый нос, который разъезжал в чине статского советника и наделал столько шуму в городе, очутился как ни в чем не бывало вновь на своем месте, то есть именно между двух щек майора Ковалева. Это случилось уже апреля седьмого числа. Проснувшись и нечаянно взглянув в зеркало, видит он: нос! — хвать рукою — точно нос! «Эге!» — сказал Ковалев и в радости чуть не дернул по всей комнате босиком тропака, но вошедший Иван помешал. Он приказал тот же час дать себе умыться и, умываясь, взглянул еще раз в зеркало: нос! Вытираясь утиральником, он опять взглянул в зеркало: нос!

— Уйбаан, көр эрэ, муннубар хатаал тахсыбыт ээ,— диир кини, уонна иһигэр саныыр: «Дьэ алдьархай, арай Уйбааным хатаал буоллуоҕунааҕар муннуҥ суох диэтин!»
Ол эрээри Уйбаана хоруйдуур:
— Суох, тойонуом, хатаал суох: муннуҥ ыраас!

— А посмотри, Иван, кажется, у меня на носу как будто прыщик, — сказал он и между тем думал: «Вот беда, как Иван скажет: да нет, сударь, не только прыщика, и самого носа нет!»
Но Иван сказал:
— Ничего-с, никакого прыщика: нос чистый!

«Үчүгэй ээ, сах сиэтин!» — диир майор бэйэтигэр уонна тарбахтарын чыҥырҕатар. Бу кэмҥэ ааны цирюльник Иван Яковлевич өҥөйөр, кутталыттан сыаны уоран таһыллыбыт куоска курдук көрө-көрө.
— Этэ оҕус: илииҥ ыраас дуо? — хаһыытыыр ыраахтан киниэхэ Ковалев.
— Ыраас.
— Сымыйаҥ!
— Айыы таҥарам, ыраас, тойонуом.
— Сымыйалалыаҥ да сэрэн.

«Хорошо, черт побери!» — сказал сам себе майор и щелкнул пальцами. В это время выглянул в дверь цирюльник Иван Яковлевич, но так боязливо, как кошка, которую только что высекли за кражу сала.
— Говори вперед: чисты руки? — кричал еще издали ему Ковалев.
— Чисты.
— Врешь!
— Ей-Богу-с, чисты, сударь.
— Ну, смотри же.

Ковалев олорор. Иван Яковлевич кинини салпыакканан сабар уонна көрүөх бэтэрээ өттүгэр киистэтинэн туох баар бытыгын уонна иэдэһин сорҕотун атыыһыттар имениналарыгар сиэтэр кириэмнэригэр кубулутан кэбиһэр.
«Көр эрэ! — диир бэйэтигэр Иван Яковлевич, киһитин муннун көрө-көрө, онтон төбөтүн кыҥнатан атын өттүттэн көрө-көрө. — Дьэ! буолаахтаатаҕа, иҥин-иҥин да төбөҕө киирэн», — диир салгыы уонна өөр да өр киһитин муннун одуулуур. Онтон, дьэ, сүр чэпчэкитик, сэрэниин-сэрэнэн икки тарбаҕын үөһэ таһааран, майор муннун тутан ылар. Оннук үгэстээх этэ, Иван Яковлевич, хайыаххыный.
— Дьэ, дьэ, дьэ, көр! — хаһыытыыр Ковалев.
Иван Яковлевич илиитин түһэрэ охсор, ыксыыр уонна симиттэр, хаһан да симиттибэтэҕин симиттэр. Онтон, кэмниэ кэнэҕэс, киһитин бытыгын аннын бирииппэтинэн кычыгалатан барар; төһө да киһитин сыттыыр тумсуттан туппакка эрэ бириэйдиирэ табыгаһа суоҕун үрдүнэн, син, хатырбыт эрбэҕинэн киһитин иэдэһиттэн уонна сыҥааҕыттан өйөнө-өйөнө, дьэ бириэйдээн бүтэр.

Ковалев сел. Иван Яковлевич закрыл его салфеткою и в одно мгновенье с помощью кисточки превратил всю бороду его и часть щеки в крем, какой подают на купеческих именинах.
«Вишь ты! — сказал сам себе Иван Яковлевич, взглянувши на нос, и потом перегнул голову на другую сторону и посмотрел на него сбоку. — Вона! эк его, право, как подумаешь», — продолжал он и долго смотрел на нос. Наконец легонько, с бережливостью, какую только можно себе вообразить, он приподнял два пальца, с тем чтобы поймать его за кончик. Такова уж была система Ивана Яковлевича.
— Ну, ну, ну, смотри! — закричал Ковалев.
Иван Яковлевич и руки опустил, оторопел и смутился, как никогда не смущался. Наконец осторожно стал он щекотать бритвой у него под бородою; и хотя ему было совсем несподручно и трудно брить без придержки за нюхательную часть тела, однако же, кое-как упираясь своим шероховатым большим пальцем ему в щеку и в нижнюю десну, наконец одолел все препятствия и выбрил.

Барыта бүппүтүн кэннэ Ковалев тиэтэлинэн таҥна охсор, оспуоччугу ылар уонна быһаччы кондитерскайга аттанар. Киирэн иһэн, өссө ыраахтан хаһыытыыр: «Нохоо, чааскылаах сакалаатта!» — оттон бэйэтэ тута сиэркилэҕэ: мунна баар! Кини үөрэн-көтөн кэннин диэки эргийэр уонна онно турбут икки байыаннайдартан биирдэстэрэ сэлиэччик тимэҕинээҕэр кыра муруннааҕын сиилээбит хараҕынан көрөн кэбиһэр. Ол кэнниттэн вице-күбүрүнээтэр дуоһунаһыгар, эбэтэр, ол сатамматаҕына, экзекутор миэстэтигэр киирэ сатыыр департааменын кэнсэлээрийэтигэр барар. Приемнайы курдат ааһан иһэн сиэркилэни көрөн ааһар: мурун баар! Онтон дьээбэлээх-хооболоох атаһыгар, атын коллежскай асессорга дуу, майорга дуу барар. Бу киһи дьээбэлэннэҕинэ кини элбэхтэ этэр буолара: «Эйигин билээхтээн буоллаҕа, бүргэс курдуккун!» Аара толкуйдуур: «Өскөтө майор миигин көрөөт, күлэн тоҕо барбатаҕына, дьэ ол буолуоҕа дьиҥнээх туоһу, ол аата барыта орун оннугар баар эбит». Онтуката коллежскай асессор, кырдьык, хайаабат да. «Бэрт, бэрт, сах сиэтин!» — диир Ковалев иһигэр. Төннөн иһэн аара штаб-офицерша Подточина кыыһынаан иһэллэрин көрсөр, бокуолуоннаһар, ынарааҥылара кинини үөрүүлээх саҥа аллайыынан көрсөллөр: ол аата, сылыктыыр киһибит, киниэхэ туох да итэҕэһэ суох эбит. Кинилэрдиин өр кэпсэтэр уонна соруйан табаҕын таһааран, икки таныытын “ааннарын” иккиэннэригэр онтун симэр, иһигэр саҥара-саҥара: «Бу баар эһиэхэ, куурусса дьахталларга! кыыскын син биир ойох ылыам суоҕа. Көннөрү, par amour, — ааһан иһэн!» Дьэ, бу кэнниттэн майор Ковалев туох да буолбатаҕыныы Невскай бэрэспиэккэ да, тыйаатырдарга да, ханна баҕарар да, дьаарбайар буолар. Мунна эмиэ, туох да буолбатаҕын курдук, кини сирэйигэр олорор, урут ханна эрэ туора бара сылдьыбытын туһунан көрдөрбөт да. Мантан инньэ майор Ковалевы мэлдьи үөрэ-көтө, күлэн ымманыйа, туох баар көрсүбүт кэрэ дьахталларын эккирэтиһэ сылдьарын көрөр буолбуттар, ону ааһан Гостинай дворга лааппы аттыгар уордьан лиэнтэтин атыылаһа турарын көрбүттэр, туохха эбитэ буолла, кини бэйэтэ ханнык да уордьана суоҕа ээ.

Когда все было готово, Ковалев поспешил тот же час одеться, взял извозчика и поехал прямо в кондитерскую. Входя, закричал он еще издали: «Мальчик, чашку шоколаду!» — а сам в ту же минуту к зеркалу: есть нос! Он весело оборотился назад и с сатирическим видом посмотрел, несколько прищуря глаз, на двух военных, у одного из которых был нос никак не больше жилетной пуговицы. После того отправился он в канцелярию того департамента, где хлопотал об вице-губернаторском месте, а в случае неудачи об экзекуторском. Проходя чрез приемную, он взглянул в зеркало: есть нос! Потом поехал он к другому коллежскому асессору, или майору, большому насмешнику, которому он часто говорил в ответ на разные занозистые заметки: «Ну, уж ты, я тебя знаю, ты шпилька!» Дорогою он подумал: «Если и майор не треснет со смеху, увидевши меня, тогда уж верный знак, что все, что ни есть, сидит на своем месте». Но коллежский асессор ничего. «Хорошо, хорошо, черт побери!» — подумал про себя Ковалев. На дороге встретил он штаб-офицершу Подточину вместе с дочерью, раскланялся с ними и был встречен с радостными восклицаньями: стало быть, ничего, в нем нет никакого ущерба. Он разговаривал с ними очень долго и, нарочно вынувши табакерку, набивал пред ними весьма долго свой нос с обоих подъездов, приговаривая про себя: «Вот, мол, вам, бабье, куриный народ! а на дочке все-таки не женюсь. Так просто, par amour, — изволь!» И майор Ковалев с тех пор прогуливался как ни в чем не бывало и на Невском проспекте, и в театрах, и везде. И нос тоже как ни в чем не бывало сидел на его лице, не показывая даже вида, чтобы отлучался по сторонам. И после того майора Ковалева видели вечно в хорошем юморе, улыбающегося, преследующего решительно всех хорошеньких дам и даже остановившегося один раз перед лавочкой в Гостином дворе и покупавшего какую-то орденскую ленточку, неизвестно для каких причин, потому что он сам не был кавалером никакого ордена.

Маннык быһылаан буолбуттаах дьэ, биһиги киэҥ-куоҥ дойдубут хотугу киин куоратыгар! Ааспытын эрэ кэннэ көрөбүт, бу сэһэҥҥэ киһи итэҕэйиэ суоҕа элбэҕин. Мурун хайдах арахсан барыай, статскай советник быһыытынан араас сирдэри кэрийиэй, — Ковалев тута хаһыакка биллэрэн булан ылыа этэ буоллаҕа? Суох, мин биллэрии биэрэр улахан харчыга турарын эппэппин: ончу суох, мин кэччэгэй дьон ахсааныгар киирбэппин. Ол эрээри, саат-суут дии, ама! Аны буспут килиэпкэ хайдах киирэн хаалыай, Иван Яковлевич курдук буолуой?.. суох, маны мин адьас өйдүүр кыаҕым суох, ончу! Ол да буоллар, саамай дьиктитэ, саамай өйдөммөтө, — суруйааччылар хайдах манныгы суруйаллара. Билинэбин, бу өйгө отой баппат, бу… суох, отойун өйдөөбөппүн. Бастакытынан, аҕа дойдуга бу туох да туһата суох; иккиһинэн... иккиһинэн эмиэ туох да туһата суох ээ.Бу тугун билбэппин, туох эбитэ буолла...

Вот какая история случилась в северной столице нашего обширного государства! Теперь только, по соображении всего, видим, что в ней есть много неправдоподобного. Не говоря уже о том, что точно странно сверхъестественное отделение носа и появленье его в разных местах в виде статского советника, — как Ковалев не смекнул, что нельзя чрез газетную экспедицию объявлять о носе? Я здесь не в том смысле говорю, чтобы мне казалось дорого заплатить за объявление: это вздор, и я совсем не из числа корыстолюбивых людей. Но неприлично, неловко, нехорошо! И опять тоже — как нос очутился в печеном хлебе и как сам Иван Яковлевич?.. нет, этого я никак не понимаю, решительно не понимаю! Но что страннее, что непонятнее всего, — это то, как авторы могут брать подобные сюжеты. Признаюсь, это уж совсем непостижимо, это точно... нет, нет, совсем не понимаю. Во-первых, пользы отечеству решительно никакой; во-вторых... но и во-вторых тоже нет пользы. Просто я не знаю, что это...

Ол эрээри, маны барытын ааҕан туран, биллэн турар, ону да, маны да, үсүһү да хайыахха сөбө дуу, баҕар өссө… ханна ол-бу буолбатаҕа баарай?.. Бүтэһик уһугар, толкуйдаан көрдөххө, баҕар, кырдьык, туох эрэ баара буолаарай. Ким хайдах саныырынан, ол эрээри маннык быһылааннар аан дойдуга буолаллар, — дэҥҥэ, ол эрээри буолаллар.

А, однако же, при всем том, хотя, конечно, можно допустить и то, и другое, и третье, может даже... ну да и где ж не бывает несообразностей?.. А все, однако же, как поразмыслишь, во всем этом, право, есть что-то. Кто что ни говори, а подобные происшествия бывают на свете, — редко, но бывают.

Потом пронесся слух, что не на Невском проспекте, а в Таврическом саду прогуливается нос майора Ковалева, что будто бы он давно уже там; что когда еще проживал там Хозрев-Мирза, то очень удивлялся этой странной игре природы. Некоторые из студентов Хирургической академии отправились туда. Одна знатная, почтенная дама просила особенным письмом смотрителя за садом показать детям ее этот редкий феномен и, если можно, с объяснением наставительным и назидательным для юношей.

Один заслуженный полковник нарочно для этого вышел раньше из дому и с большим трудом пробрался сквозь толпу; но, к большому негодованию своему, увидел в окне магазина вместо носа обыкновенную шерстяную фуфайку и литографированную картинку с изображением девушки, поправлявшей чулок, и глядевшего на нее из-за дерева франта с откидным жилетом и небольшою бородкою, — картинку, уже более десяти лет висящую все на одном месте. Отошед, он сказал с досадою: «Как можно этакими глупыми и неправдоподобными слухами смущать народ?»

Между тем слухи об этом необыкновенном происшествии распространились по всей столице, и, как водится, не без особенных прибавлений. Тогда умы всех именно настроены были к чрезвычайному: недавно только что занимали публику опыты действия магнетизма. Притом история о танцующих стульях в Конюшенной улице была еще свежа, и потому нечего удивляться, что скоро начали говорить, будто нос коллежского асессора Ковалева ровно в три часа прогуливается по Невскому проспекту. Любопытных стекалось каждый день множество. Сказал кто-то, что нос будто бы находился в магазине Юнкера — и возле Юнкера такая сделалась толпа и давка, что должна была даже полиция вступиться. Один спекулятор почтенной наружности, с бакенбардами, продававший при входе в театр разные сухие кондитерские пирожки, нарочно поделал прекрасные деревянные прочные скамьи, на которые приглашал любопытных становиться за восемьдесят копеек от каждого посетителя.

«Нет, — говорил Ковалев, прочитавший письмо. — Она точно не виновата. Не может быть! Письмо так написано, как не может написать человек, виноватый в преступлении. — Коллежский асессор был в этом сведущ потому, что был посылан несколько раз на следствие еще в Кавказской области. — Каким же образом, какими судьбами это приключилось? Только черт разберет это!» — сказал он наконец, опустив руки.

«Милостивый государь
Платон Кузьмич!
Чрезвычайно удивило меня письмо ваше. Я, признаюсь вам по откровенности, никак не ожидала, а тем более относительно несправедливых укоризн со стороны вашей. Предуведомляю вас, что я чиновника, о котором упоминаете вы, никогда не принимала у себя в доме, ни замаскированного, ни в настоящем виде. Бывал у меня, правда, Филипп Иванович Потачников. И хотя он, точно, искал руки моей дочери, будучи сам хорошего, трезвого поведения и великой учености, но я никогда не подавала ему никакой надежды. Вы упоминаете еще о носе. Если вы разумеете под сим, что будто бы я хотела оставить вас с носом, то есть дать вам формальный отказ, то меня удивляет, что вы сами об этом говорите, тогда как я, сколько вам известно, была совершенно противного мнения, и если вы теперь же посватаетесь на моей дочери законным образом, я готова сей же час удовлетворить вас, ибо это составляло всегда предмет моего живейшего желания, в надежде чего остаюсь всегда готовою к услугам вашим
Александра Подточина».

III

Источник текста: Н. В. Гоголь. Собрание сочинений в 9 томах. — Москва: Русская книга, 1994 г.
Авторы перевода: Раиса Ходжер, Виктория Соковая, Елизавета Яптик, Валентина Лебина, Джаннета Унарокова, Фатима Гучетль, Ондар Биче-оол Лопсан-Серенович, Айгуль Ямилова, Наталья Синицкая, Николай Павлов-Халан.